Белый шаман (ч.2)

Если увидите опечатку - выделите ее мышью и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
==================

Часть вторая


То были годы, когда на Чукотке впервые появились советские фактории. Однажды к береговому стойбищу Лисий хвост пришел пароход, из которого выгрузили деревянные щиты круглого дома, похожего на ярангу. Это и была фактория. Собирал дом вместе с матросами, а потом торговал в нем русский человек Степан Степанович Чугунов. Был он молод, могуч сложением, черноус, веселого и доброго нрава. Чукотского языка он не знал и потому не мог объяснить чукчам, в чем заключалась его высокая миссия. В день открытия фактории он собрал чукчей и произнес речь. Из всех чукчей поначалу он выделил Ятчоля, приметив, что тот носит рубаху, знает несколько русских слов. Не догадывался тогда Чугунов, что перед ним не только его торговый соперник, но и нехороший человек, который принесет ему впоследствии немало зла.
— Ну, вот что, Яшка,— по-своему нарек Ятчоля заведующий факторией,— донеси с полнейшим чувством, голубарь, каждое мое слово... Впрочем, вряд ли получится. Не шибко ты крупный знаток русской речи. Донеси хотя бы тысячную долю того, что я хочу сказать, чем полна моя душа. Понял?
Ятчоль подобострастно закивал головой:
— Да, да, я понимает.
Пойгин сидел на корточках у самой двери, позади всех, с видом замкнутым и мрачным: ему не нравилось, что русский торговый человек точно так же, как американцы, явно расположен к Ятчолю.
Степан Степанович прошелся за прилавком, показал на полки, заполненные товарами, и сказал, громыхая густым басом:
— Скажи им, дорогой мой Яшка, что это не просто советские товары — шило, мыло и всякое там прочее. Это по-ли-ти-ка! Вас тут, понимаешь ли, грабили американские купчишки... да и русские, отродье царского режима, были не лучше. А мы их вот так, крест-накрест, пауков-толстосумов, перечеркнем к ядреной бабушке! Перечеркнем своей кристальной честностью! Переводи, Яшка, только, пожалуйста, без ядреной бабушки, это уж так, понимаешь ли, в сердцах у меня вырвалось. Я же культуру вам должен нести, свет. В этом миссия моя, высокая миссия! Я не просто, понимаешь ли, торговый работник, я тут представитель новой эры. Насчет эры я, может, хватил высоко, не понять пока вам этого прекрасного слова. Но ничего, я вас обучу. Мы еще тут кружок политграмоты откроем. Переводи, Яшка!
Ятчоль, сидя на фанерном ящике, изо всех сил пытался уразуметь, о чем говорит русский, но даже в малой степени не догадывался о смысле его бурной и страстной речи. А люди видели, что русский обращается именно к Ятчолю, ждали, что тот в конце концов объяснит, о чем хочет сказать усатый русский.
— Почему он так громко кричит? — спросил старик Акко.— Может, считает, что мы глухие? Сначала подумал — бранится, но по лицу непохоже, глаза добрые.
— Я так полагаю, что он перед началом торговли шаманит,— предположил тесть Пойгина Уквугэ.
— Ну что же ты молчишь? Переводи, Яшка,— все тем же громким голосом продолжал Чугунов.— Ну, хоть чуть-чуть... в общих чертах растолкуй...
Ятчоль с важным видом раскурил трубку, встал с ящика, прокашлялся. Чугунов, присев на прилавок, с нетерпением и величайшим любопытством разглядывал лица чукчей, надеясь, что сейчас, как только Ятчоль переведет хоть приблизительно его слова, появятся на лицах улыбки, раздадутся голоса одобрения.
— Русский просит меня, чтобы я стал его помощником,— важно сказал Ятчоль.— Он всех предупреждает, чтобы вы относились ко мне с почтением. Но я еще не знаю, стану ли его помощником. Мне надоели американцы, а теперь вот новый пришелец...
Услышав слово «американцы», Степан Степанович соскочил с прилавка, пристукнул по нему кулаком.
— Верно, Яшка! Значит, понял, что я толкую про американцев. Наконец-то мы их попросили убраться восвояси! Шутка сказать, восемнадцать годков исполнилось Советской власти, а они тут на своих шхунах шастают. Теперь по-другому заживем мы с вами. Главное — честность, честность и еще раз честность! Советская власть весь мир покорит не чем-нибудь, а вот именно честностью!
Ятчоль выждал, когда успокоится русский, и продолжил свою лукавую мысль:
— Так вот я и говорю... надоели мне американцы. Вы думаете, почему я им помогал? Чтобы всех вас хоть немного охранить от обмана. Без меня они даже подошвы с ваших торбасов на ходу сдирали бы...
— По-моему, ты только этому у них и не научился,— съязвил Пойгин.
Слова его вызвали смех. Чугунов тоже засмеялся радостно, полагая, что у него возникает с чукчами самый сердечный контакт.
— Молодец, Яшка! Значит, все-таки донес, донес главное. Если радуются люди моим словам, значит, миссия моя начинается славно.
Ятчоль ткнул в сторону Пойгина пальцем и сказал Чугунову:
— Пойгин шаман. Пойгин плёка!
— Шаман, говоришь? А ну, ну, где он? Это даже очень любопытно... Тот вон, у самой двери? Странно, а он мне, понимаешь ли, как-то приглянулся. Вполне с виду симпатичный мужчина. И лицо серьезное. А рядом с ним кто? — указал на Кайти. — Удивительно милая женщина. Впрочем, суть не в женщине. Мне, понимаешь ли, про это и думать ни к чему. У меня высокая миссия. Если начнешь на женщин заглядываться... Ты это опусти, Яшка, опусти про баб. Переводи основное.
Ятчоль понял, что русский опять разрешает ему говорить, повернулся к Пойгину:
— Ты лучше бы откусил свой язык и выплюнул собакам. Ты лучше молчи. Тебе известно, что я все время из одного конца в другой по берегу езжу. Все самые новые вести всегда первому мне в уши вползают. Есть одна для тебя самая страшная весть. Шаманов русские будут изгонять, как самых злых духов. И этот вот усатый русский за тебя первого возьмется...
— Если он станет твоим другом, то мне он, конечно, будет врагом.
— Странно, почему тебя перебивает этот серьезный мужчина? — спросил Степан Степанович, выходя из-за прилавка. Подошел к Пойгину, присел рядом с ним у стены на корточки.— Ну так что, приятель, закурим, что ли?—Протянул Пойгину папиросу.— Неужели ты шаман? Я их как-то по-иному, понимаешь ли, представляю. По-моему, мы с тобой поладим. Дай мне хоть чуть-чуть твоему языку научиться, я тебя за неделю перекую.
Чувствуя страшную неловкость, Пойгин разглядывал папиросу, напряженно улыбался; он догадывался, что русский, кажется, выказывает ему дружелюбие, и это было приятно ему. Почувствовав, как прижалась к нему плечом Кайти, глянул ей в глаза, снова повернулся к русскому и улыбнулся уже откровеннее.
— Ты вот что, приятель, уразумей,— продолжал Степан Степанович с добродушным назиданием,— уразумей одно. Если ты не эксплуататор — мы с тобой действительно поладим. Темноту твою, веру во всяких там ваших чертей, именуемых злыми духами, мы как-нибудь одолеем. Когда я сюда уезжал... меня инструктировал сам секретарь крайкома. В Хабаровске, понимаешь ли, дело было. Чуткость, чуткость и еще раз чуткость! Никаких перегибов! Я коммунист, понимаешь? Вот он, партийный билет.—Извлек из кармана гимнастерки красную книжечку.— Вот видишь, физиономия моя на фотокарточке.
Пойгин передал незажженную папиросу Кайти, покрутил в руках красную книжечку, понюхал. Чугунов рассмеялся.
— Странно, никогда еще не видел, чтобы партийный билет нюхали. Нечего нюхать, друг. Знай, у меня к вам душа чистая, без постороннего запаха. Будем друзьями. Конечно, при условии, что ты не куркуль. Ничего, приглядимся, разберемся... Давай же в конце-то концов закурим.
Осторожно взяв из рук Кайти папиросу, Чугунов отдал ее Пойгину, зажег спичку.
— Ну, ну, смелее. Вот так, как я. Вижу, к папиросе совсем непривычный. Трубки все смолите, и мужики, и бабы, и, кажется, даже дети. Будет у меня с вами мороки.
И когда Пойгин раскурил папиросу, Чугунов встал, прошел за прилавок, прихрамывая.
— За пять минут ноги отсидел, а вам хоть бы хны.
Видать, привычка. Переведи, Яшка, поаккуратнее хоть немного из того, что я сказал этому серьезному человеку.
— Пойгин шаман, Пойгин плёка,— повторил Ятчоль, явно обиженный тем, что русский торговый человек ищет расположения у его неприятеля.
— Что ты, как попугай, заладил: шаман да шаман. Поживем, разберемся. Ты смотри, не нагороди чепухи от моего имени.— Степан Степанович погрозил Ятчолю пальцем.— Ты уж, пожалуй, лучше молчи, а то действительно попрешь отсебятину. Я жестами остальное доскажу.
Чугунов с чувством приложил руку к сердцу, низко поклонился. Помедлил, соображая, что можно изобразить еще, затем крепко сцепил руки, потряс над головой и объявил:
— На этом нашу торжественную часть по случаю открытия советской фактории, где вас никто и на полкопеечки не околпачит, считаю закрытой. Приступим к практическому делу. Вот у меня в полнейшем порядке товары. Чай, табак, мыло, патроны, напильники, посуда всякая. Есть даже здоровенный котел.
Чукчи заулыбались, устремились к прилавку, глаза их блестели, широкие улыбки выражали восторг.
— А вот карабин. Наш русский карабин. Он ничуть не хуже американского винчестера. Сейчас я вам это докажу со всей наглядностью.
Чугунов вышел на волю в одной гимнастерке, несмотря на холодный осенний ветер.
— Вон видите, на перекладине ваших вешалов для рыбы стоит тринадцать консервных банок. Сам специально установил и песком набил, чтобы ветром не сдуло. А сейчас посмотрите, как стреляет бывший чоновец.
Вскинув карабин, Степан Степанович выстрелил, сшибая консервную банку.
— Вот каков он, наш карабин. Я могу и в спичечную коробку попасть. Ну а вы и подавно. Вы, говорят, тут можете даже из кочерги стрелять, как из винтовки. Ну, кто из вас смелый? — Отыскав взглядом Пойгина, протянул ему карабин:
— Покажи, орел, каков твой глаз, поди, в комара за километр на лету попадешь.
Пойгин принял карабин, долго его осматривал, наконец взвел затвор, неуловимо вскинул и выстрелил, сшибая вторую банку с вешалов.
Что-то радостное кричали чукчи, прыгали и смеялись их детишки. Один Ятчоль с отчужденным видом стоял чуть в стороне: его коробило, что русский торговый человек позволил Пойгину выстрелить первому.
— А ну, Яшка, отличись ты!
Ятчоль помедлил, затем с важным, надутым видом взял карабин, осмотрел, поставил прикладом на землю, определяя его высоту. Карабин был короче винчестера, а стало быть, и шкурок, подумалось Ятчолю, в оплату потребуется меньше. Пожалуй, он его сегодня же купит. Пусть к пяти винчестерам добавится еще и карабин.
— Что ты карабин примеряешь, будто костыль? Стреляй, Яшка, да смотри, не промахнись.
Ятчоль выстрелил, и еще одна консервная банка слетела с вешалов. Когда были расстреляны все мишени, Чугунов опять распахнул дверь фактории:
— Прошу! Я готов начать нашу советскую торговлю.
В пушнине Чугунов в то время еще мало что понимал и решил все шкуры принимать по самому высшему сорту. Первым с добрым десятком песцовых шкур явился Ятчоль.
— Ого! Вот это ты, брат, поднакопил мягкого золотишка! — восхищенно воскликнул Степан Степанович, встряхивая шкурку песца. Подул на ворс, припоминая, чему учили его в Хабаровске на курсах по пушному делу.— Да ты у меня, Яшка, всю факторию скупишь. Чего ты хотел бы приобрести?
Ятчоль показал на карабин. Поставив его на прилавок торчком, попросил старика Акко попридержать за ствол. Поглядывая лукаво на Чугунова, принялся укладывать шкурки песцов, стараясь, чтобы одна не слишком придавливала другую.
— А ты укладывай шкурки так же, как заставляешь укладывать нас,— сказал насмешливо Пойгин и придавил шкурки ладонями, спрессовывая стопку.
Ятчоль вскинул кулаки, закричал до натуги в лице:
— Я не с тобой торгую! Ты всегда стараешься мне досадить!
Чугунов удивленно наблюодал за происходящим, наконец догадался, в чем дело.
— Понимаю, вы думаете, что я буду торговать на американский манер. Вот сколько мне надо за карабин... одну, всего одну-единственную шкурку.— Вскинул указательный палец и повторил: — Одну, и не больше.
Когда чукчи поняли, что за карабин торговый человек берет всего лишь одну шкурку песца, то никак не могли поверить, что над ними не шутят. Потом бросились к ярангам, чтобы пустить в ход неприкосновенный запас пушнины, припрятанный на самый тяжкий случай.
Ятчоль, потрясенный необычайно выгодной торговой сделкой, поднял руку с растопыренными пальцами, потряс перед лицом Чугунова:
— Еще карабин!
— Зачем тебе два? О, даже не два, а пять! Да ты что, Яшка, никак одурел?
Красный от возбуждения, боясь, что карабины раскупят другие охотники, Ятчоль потряс пятерней и снова потребовал:
— Пять! Пять карабин!
— Э, нет, голубчик, не выйдет, — урезонивал Степан Степанович вошедшего в раж покупателя.— Уж не думаешь ли ты карабинчики перепродавать? — увесисто погрозил пальцем.— Если узнаю, что занимаешься спекуляцией,— не взыщи! Я, понимаешь ли, добр, но крут.
Ятчоль долго смотрел в лицо Чугунова, пытаясь понять странного купца. Не сумасшедший ли он? Скорее всего очень хитрый, видно, есть в том какой-то тайный умысел, что он взял за карабин всего лишь одного песца...


Еще не скоро разобрался Чугунов, кто же такой по своей сути Ятчоль. А тот после долгих размышлений пришел к выводу, что русский решил обосноваться в стойбище надолго и потому не нуждается, как это было с заезжими американскими купцами, в его помощи. Это очень опечалило Ятчоля. Однако он изо всех сил старался понравиться русскому, приглядывался к его торговле, порой в душе смеялся над ним; а жене говорил:
— Не знаю, он или очень глупый — почти задаром отдает товары,— или хитрый. Но в чем его хитрость? Не хватает моего рассудка понять, какие он расставляет капканы.

Внимательно следил Ятчоль за отношением Чугунова к Пойгину. И когда стал примечать, что Чугунов как-то особенно смотрит на Кайти, сказал жене загадочно:
— Если Кайти больше понравится русскому, чем ты... Пойгин станет его другом, а не я. Ты понимаешь?
Мэмэль поняла. К тому же не могла она примириться с тем, что Кайти считалась первой красавицей на всем побережье. Любила Мэмэль поговорить о своих женских прелестях, которые, по ее мнению, не оставляли равнодушными ни одного мужчину. Украшений у нее было не счесть: расшитые бисером ремешки опоясывали ее руки выше и ниже локтей, снизки бус украшали шею и висели в мочках ушей, несколько медных пуговиц с двуглавыми орлами вплела она в черные косы.
После намека мужа, что ей необходимо очаровать русского торгового человека, Мэмэль долго сидела перед зеркальцем в пологе своей яранги, придирчиво разглядывая толстощекое румяное лицо. Зеркальце, выторгованное Ятчолем у американцев, было особой ее гордостью. Ни одной женщине стойбища не удавалось заглянуть в него безвозмездно: за это полагалось или разделать нерпу, или раскроить шкуру, пошить торбаса, рукавицы.
...В маленькую комнатушку Чугунова Мэмэль вошла бесшумно, сняла малахай, уселась на корточки возле порога. Степан Степанович брился. Увидев его намыленное лицо, Мэмэль рассмеялась, лукаво играя глазами.
«Вот уж не вовремя явилась гостья»,— подумал Степан Степанович, торопясь добрить подбородок. Порезавшись, чертыхнулся. Увидев кровь на подбородке русского, Мэмэль участливо покачала головой, поднялась, пытаясь пальцем дотронуться до ранки.
— Э, нет, лучше не надо,— благодушно запротестовал Чугунов.— Я, понимаешь ли, лучше остановлю кровь квасцами.
Мэмэль опять уселась на корточки у двери. Приведя физиономию в порядок, Чугунов откинулся на спинку стула, внимательно вгляделся в гостью.
— Ну что, милая, купить что-нибудь надо? Пойдем. Хотя у меня вроде бы обеденный перерыв. Жрать, как пес, хочу. Жаль, нет у меня своей поварихи... Может, ты пойдешь? Обыкновенную котлетку состряпать сможешь? Нет, конечно, уж лучше я сам буду обеды варганить. А вот уборщица мне по штату полагается. Но, пожалуй, взял бы не тебя, а Кайти. Кажется, удивительно опрятная женщина.
Услышав имя Кайти, Мэмэль надулась.
— Ну, ну, пойдем в магазин,— Степан Степанович открыл дверь, которая вела из его комнаты прямо за прилавок.— Проходи сюда. Только бы мне надо открыть наружную дверь, а то, понимаешь ли, двусмысленная возникает ситуация. Закрылся с бабой в магазине. Тут такое могут подумать, что свет не мил станет.
Степан Степанович провел Мэмэль в магазин, открыл наружную дверь.
— Ну, что тебе, чаю, спичек, табаку?
Мэмэль смущенно переступала с ноги на ногу и, как понял Чугунов, ничего покупать не собиралась.
— Странно, понимаешь ли, весьма странно,— сказал он озадаченно.— Не охмурить ли ты меня собираешься? Улыбка уж больно у тебя томная.— Показал на товары, разложенные по полкам: — Ну, выбирай, что тебе надо. Может, иголки?
Чугунов достал пакетик иголок, протянул Мэмэль. Выхватив пакетик, Мэмэль зарделась и, радостно рассмеявшись, спрятала их за пазуху керкера.
— Ну а платить кто будет? Белый медведь? Оно конечно, иголки — пустяк, однако...
Степан Степанович недоговорил, чувствуя смущение от присутствия улыбающейся женщины.
— Ну, если больше ничего не надо, то иди, а я пойду мяса себе поджарю.
Выпроводив Мэмэль, Степан Степанович вошел в свою келью, растянулся на кровати, тоскливо глядя в ослепленное стужей, бельмастое окно. Как вышло, что он оказался здесь, на краю света? Ну, прежде всего попал в отборную десятку. В крайкоме партии ему так и сказали: из полсотни кандидатур выбрали десять. Что ж, он солдат, если приказано... Однако была еще одна причина, и очень существенная. Его жена Рита ушла к другому. Это был для Чугунова такой удар, что он убежал бы к самому дьяволу, только бы хоть немного прийти в себя. К торговле он никакого отношения не имел, работал прорабом на строительстве лесозавода и потому немало изумился, когда подступились к нему с таким предложением. Впрочем, и остальные из отборной десятки не все были торговыми работниками. Секретарь крайкома сказал им, напутствуя в дальний путь: «Прилавок — это, конечно, важно, очень важно, вы должны его освоить со всей ответственностью. Но ваш прилавок будет еще и трамплином, и трибуной. Многое вам придется делать от имени и во имя Советской власти...»
«Учтите,— говорил секретарь,— в тех местах, куда вы едете, вашими предшественниками были, как правило, отпетые авантюристы и хищники. У чукчей есть свое представление об этих людях. Ради дорогой пушнины, ради легкой наживы творились самые гнусные дела. И вот появляетесь вы — представители новой власти. Появляетесь с иной душой, иной психологией, с вашей человечностью, честностью. И это должно быть воспринято чукчами как спасение. За вами придут другие — учителя, врачи. Уже пошли в наиболее крупные поселения. Но вас мы направляем в самую глушь».
Секретарь помолчал, почему-то задержав взгляд на нем, на Степане Чугунове. Может, вдруг засомневался, достоин ли? А может, наоборот, на него особенно понадеялся?
«Я буду с вами откровенным,— продолжал напутствовать секретарь крайкома.— Вам придется нелегко. Вы не знаете чукотского языка. Надо его учить. Вы не знаете местных обычаев. Надо усваивать их. Вам потребуется особенное мужество даже в том, чтобы не захандрить, элементарно не опуститься. Не дай бог, если вы запьете. Север — он подминает слабовольных, как белый медведь. Вы должны победить этого страшного медведя».
Да, секретарь был откровенным. Вон он, косматый белый медведь, беснуется за окном. Как быстро наступила зима! Медведь этот незримо вкрался и в душу чувством одиночества. Эх, Рита, Рита, оказались бы здесь вдвоем — рай был бы в этом шалаше. А так — сущий ад. Холодно. Поддувает откуда-то снизу. Стены заиндевели. Оленьими шкурами обить их, что ли? Посуда не мыта. Похоже, начинает подминать тебя белый медведь, опускаешься, Степан Чугунов, сукин ты сын...
Ругал себя Чугунов, а сам не мог сдвинуться с кровати. Да и ругался как-то вяло, можно было подумать, что душа его замерзает. Господи, хотя бы сверчок какой завелся, что ли...
И вдруг дверь отворилась, и на пороге опять возникла Мэмэль. И что-то непонятное шевельнулось в душе Чугунова: он и обрадовался, что порог его переступил человек, мало того — женщина, и, кажется, испугался, даже разозлился: «Только этого не хватало». Чугунов рывком поднялся с кровати.
— Тебе что, иголок мало? Ты уж, голубушка, понимаешь ли, не ставь меня в дурацкое положение. Не знаю, насколько болтливы здешние женщины, но боюсь, что они любят посудачить так же, как все бабы на свете.
Мэмэль, улыбаясь, несмело подошла к Чугунову, осторожно погладила по его нечесаному, давно не стриженному чубу. И потемнело в глазах Степана Степановича.
— Отойди от меня, чертова баба! — вдруг закричал Чугунов, сатанея.— Я же мужик, понимаешь, мужик!..
Мэмэль испуганно отпрянула, потом опять заулыбалась по-женски вызывающе, медленно вытащила из-за пазухи меховые рукавицы, положила на пол перед ногами торгового человека и быстро ушла.
Чугунов поднял рукавицы, машинально примерил их, бросил на кровать, подумав: «Вот чертова кукла. Чего ей от меня надо? Может, все-таки взять ее в уборщицы?»
И вдруг заорал:
— Я тебе возьму! Я тебе покажу уборщицу! — Схватил засаленную сковородку.— Это что такое?! Когда ты выскребал эту сковородку? А когда пол подметал? Не помнишь? Ну так я тебе, негодяй, напомню!
И, словно чего-то испугавшись, Степан Степанович осторожно присел на кровать, бессмысленно разглядывая сковородку, которую все еще держал в руках: разговаривать с самим собой у него вошло в привычку, но чтобы орать на себя, как на постороннего человека,— это случилось впервые.
И начал мыть, выскабливать свое жилище Степан Чугунов. Вечером, после торговли, расставил несколько ламп в магазине, объявил собравшимся по его зову чукчам:
— Отныне это не только фактория, но и клуб. А может быть, и школа. Я, понимаете ли, не позволю, чтобы меня подмял медведь. Переводи, Яшка. Про медведя можешь промолчать, чтобы не было понято буквально.
Ятчоль, хитро щурясь, поглядывал искоса на свою разнаряженную Мэмэль. А она подсела как можно ближе к Чугунову, улыбалась томно и вызывающе. На сей раз в косах ее, кроме пуговиц с двуглавыми орлами, появилась увесистая пряжка с якорем и, что особенно рассмешило Степана Степановича,— корпус от карманных часов с сохранившимся циферблатом и стрелками.
— Господи, а это зачем? — дотронулся он до странного украшения.
Мэмэль засмеялась, игриво перекинула косы со спины на грудь.
— Ну ладно, хватит красотками любоваться,— угрюмо потупившись, сказал себе вслух Чугунов.— Прослушайте лучше мою политическую информацию. Знаю, что ничего не поймете, но надо же с чего-то начинать! Яшка, сними свой малахай, навостри уши. Может, хоть что-то уловишь... Жаль, что я ничего не захватил с Большой земли для наглядности.
Степан Степанович оторвал большой кусок оберточной бумаги, принялся изображать частокол из дымящихся труб. В свое время у себя на производстве он иногда оформлял стенную газету и больше всего любил изображать заводские трубы, корпуса, домны. Прикрепив «наглядный листок» к магазинной полке, Степан Степанович какое-то время любовался своим художественным творением, затем показал на него широким жестом.
— Вот видите? Это трубы. Высоченные! — Ткнул рукой в потолок.— Под самое небо! А из труб дымище валит. Что это такое? А? Это, Яшка, ин-ду-стри-а-ли-за-ция. Трудное, брат, слово, знаю, что пока ни в жизнь не выговоришь. Но ты в суть вникай и доноси ее людям. Знаешь, какая меня тоска разъедает, что я не получаю нужных сведений о текущем моменте? Хотя бы какую-нибудь районную газетенку почитать, да что там, хотя бы стенную с нашего лесозавода. Во какую махину вымахали! Я про лесозавод толкую. Пилорамы повыше этого потолка. Кроят бревнышки на бруски, на доски за милое почтение. Опилки летят, смолой пахнет, красотища! Сам стоял на пилораме. А еще трактор лесовозный освоил. Да, да, Яшка, освоил эту железную громадину! Ревет, трясется от избытка силы, потому как в ней целый табун лошадей заключен! Э, прикоснуться бы мне хотя бы к одному рычагу этой машины. Поверишь, Яшка, зуд в ладонях чувствую, требуют прикосновения к железу. Погиб во мне хороший механик. Смешно просто подумать... Стал, понимаешь ли, работником прилавка. А хотел дела свои прорабские забросить и удариться в механику...
Конфузливо улыбнувшись, Чугунов какое-то время бессмысленно смотрел на свой рисунок, потом сказал сурово:
— Разнюнился, понимаешь ли, и про наглядный листок забыл. Ты уж прости, Яшка, особенно в вышесказанное мною не вникай. Я же, брат, политинформацию хотел провести, а впал в слюнтяйство. Разжалобился в смысле несуразности личной судьбы.
Ятчоль, чуть склонив голову набок, внимательно следил за русским, стараясь уловить тот момент, когда следовало бы что-нибудь сказать людям, якобы понятое им из речи торгового человека. Было уже заикнулся, отчаянно придумывая, что бы такое сказать, но Чугунов предупреждающе вскинул руку.
— Запоминай, Яшка, и все запоминайте наиглавнейшие в нашей жизни слова. Пя-ти-лет-ка! Это такое, скажу вам, словечко, весь мир оно заставило дух затаить! У капиталистов глаза на лоб полезли, ну а у рабочего класса соответственно иная реакция. Радуются трудовые люди темпам Советов. Радуются, потому как тут действует международная солидарность про-ле-та-ри-а-та! Запоминайте, хорошо запоминайте и эти слова. Без них нынче ни одному человеку на земле ни за что не обойтись. Ну а что касается первой нашей пятилетки, то я вам про такой конфуз одного американского буржуя расскажу. Вот послушайте. Постарайся хоть малую малость, Яшка, уразуметь. Напечатали газеты такие его несуразные слова. Если, дескать, большевики выполнят четверть своей пятилетки даже за двадцать лет, то он позволит содрать с себя шкуру и натянуть на барабан! И что же получилось, я вас спрашиваю? Что, Яшка, получилось? Мы выполнили первую пятилетку за четыре года! И не четверть ее, а на все сто! Хотел бы я поглядеть на этого буржуя... содрал он с себя шкуру или нет? Надо бы снять и натянуть на барабан, а то и на ваш бубен! Я бы сам такую дробь выбил на том бубне, что лихорадка всех буржуев насквозь пробила бы! Впрочем, их и так пробивает лихорадка от наших гигантских темпов. Вникните сами: Днепрогэс, Магнитка, Харьковский тракторный! Вот, вот, смотрите на эти трубы! Смотрите, как мы дали прикурить старому отжившему миру. Запоминайте слова, без которых вам тут тоже уже не прожить. Ин-ду-стри-а-ли-за-ци-я. Кол-лек-ти-ви-за-ци-я. А-со-ви-а-хим. Словечки непростые, конечно, их так с ходу, понимаешь ли, не выпулишь. Вот попробуй, Яшка, ну скажи вслух пя-ти-лет-ка!
Ятчоль, вытянув шею, пожирал русского глазами, не в силах понять, чего он хочет.
— Что-то просит, а никак не пойму,— признался он,— может, закурить?
Ятчоль поспешно отстегнул от поясного ремня трубку.
— Да на что мне твоя трубка,— с досадой отмахнулся Степан Степанович.— Ты усваивай азбуку политграмоты. Повтори за мной: Маг-нит-ка. Ну вот слово попроще — МОПР!
— Пойгин шаман! Пойгин плёка! — рявкнул Ятчоль.
— Да что ты мне заладил: шаман да шаман! Поживу, разберусь. Не уходи в сторону от моей главной линии.—¦ Чугунов подрисовал на одной из труб еще несколько клубов дыма, порвал карандашом бумагу, вдруг рассердился.— Ты, Яшка, темный еще. И все вы тут, понимаешь ли, темнота. Да что поделаешь, не ваша вина, а ваша беда. Ну хоть про челюскинцев что-нибудь слышали? Это же у вас под боком героизм совершался! В прошлом году всех эвакуировали! Правда, это много восточнее, отсюда до мыса Дежнева тысячи две километров с гаком. Но это же э-по-пея! Должна же была и до вас информация о челюскинцах дойти. Ну, слышал, Яшка, слово такое «Че-люс-кин»? Отто Юльевич Шмидт! Чукчи на собаках спасали челюскинцев. Не слышал? Ах, какая темнота. Будет же у меня с вами мороки...
— Пойгин шаман! — еще раз рявкнул Ятчоль.
— А где он, кстати? — спросил Степан Степанович, махнув безнадежно рукой на Ятчоля.— Где Пойгин и его Кайти? Позовите их сюда. Я буду учить вас считать деньги и пользоваться весами.
А Пойгин, хоть и оценил честность нового торгового человека, никак не мог пойти с ним на сближение, полагая, что тот завел дружбу с Ятчолем. Сам Ятчоль делал все возможное, чтобы в стойбище люди думали: русский — его лучший друг. Мэмэль не стеснялась намекать об особом расположении русского к ней, показывала женщинам пачку иголок, якобы подаренную ей торговым человеком. По стойбищу пошли пересуды, дескать, бесстыжая Мэмэль всегда липла к чужеземцам, жаль, что русский, такой, судя по всему, хороший человек, не смог все-таки устоять перед ее нахальством. Кайти в пересудах участия не принимала, но на Мэмэль смотрела с величайшим презрением. Потерял для нее всякий интерес и русский, которого она поначалу, как и ее муж, сердечно приняла за честность в торговле. В магазин заходила она все реже и реже и только тогда, когда надо было что-нибудь купить. Однако, наслышавшись, что русский по вечерам не торгует в магазине, а учит считать деньги, смешит людей песнями, громкими непонятными говорениями, она не могла одолеть любопытства, пришла посмотреть, что там происходит.
Русского Кайти увидела за странным занятием. Сидел он на прилавке с какой-то коробкой в руках, у которой была длинная шея, с тремя тонкими, туго натянутыми проволочками, пальцем бил по проволочкам, от чего они издавали громкий, веселый звук, и что-то громко пел.
Чугунов давал концерт самодеятельности. Балалайку он обнаружил при очередном осмотре ящиков с товарами, которые хранились в складе, сооруженном из брезента, натянутого на деревянный каркас. Он сам еще в Хабаровске после некоторых колебаний сунул балалайку в ящик вместе с другими товарами и теперь был несказанно рад. Усевшись на прилавок, Степан Степанович сыграл все, что умел, а затем решил пропеть и частушки, кое-что сочиняя прямо на ходу.
Ветер дует, ветер дует, И трещит лютой мороз, Степка с чукчами торгует И смешит их всех до слез.
Чукчи и в самом деле смеялись, тем более что видели: русскому это нравится, а им так хотелось ему угодить.
Если б видела Ритуля, Развеселый я какой, Прилетела бы, как пуля: Здравствуй, милый, дорогой.
Степан Степанович и сам смеялся, стараясь заглушить ядовитую горечь, и было трудно понять, как выдерживают струны его балалайки — так усердно он их терзал. Когда вошла Кайти, он еще несколько раз ударил по струнам, не в силах остановить своего буйного разбега, а потом отложил балалайку в сторону и воскликнул:
— Смотрите, Кайти... Кайти пришла! Проходи сюда, голубушка, здесь есть место. Проходи, сейчас я научу тебя мерить вот этим метром мануфактуру. Да и деньги считать надо бы тебе научиться...
Увидев, с каким преувеличенным вниманием русский встретил Кайти, Мэмэль обиженно надулась, опустила голову, ревниво кусая губы. Степан Степанович, развернув на прилавке ситец, принялся показывать, как отмеряют его метром.
— Смотри, смотри сюда, Кайти. Допустим, на платье тебе надо четыре метра...
И устремились к прилавку, кроме Кайти, все, кто был в магазине: спасибо русскому, он учит понимать полезные вещи, спасибо ему и за то, что в стойбище стало жить веселее.
Кайти стала звать мужа на вечера в факторию:
— Пойдем посмотрим. Русский смешной и очень добрый. Я за всю жизнь так много не смеялась, как там.
Пойгин согласился. В магазин он вошел в тот момент, когда Чугунов декламировал Некрасова, «Мужичок с ноготок» — единственные стихи, которые он помнил со школьных лет. Приветливо помахав рукой Пойгину и Кайти, он продолжал добросовестно дочитывать до конца и, когда в одном месте сбился, сказал:
— Вот, дьявол, забыл. Вы уж простите, я этот куплет начну сначала...
Когда русский умолк, Пойгин сказал, наблюдая, в какой глубокой задумчивости сидят люди:
— Вы настолько погрузились в думы, что я позавидовал... Неужели вы научились русскому разговору и все поняли, о чем говорит торговый человек?
— Неважно, что мы не понимаем его разговор,—возразил старик Акко,—важно, что мы чувствуем... это не простые слова, это — говорения. Наверное, он все-таки шаман.— И, помолчав, уважительно добавил: — Наверное, он, как и ты, белый шаман...
— Не изрекай, старик, глупостей! — сердито воскликнул Ятчоль.— Я скажу русскому, о чем твои глупые мысли... он не слишком за это будет к тебе благосклонным.
— А ты все пугаешь? — спросил Пойгин, разглядывая своего неприятеля недобрым, сумрачным взглядом.— Не выдавай свою неблагосклонность к людям за неблагосклонность русского. Я думаю, он мало похож на тебя.
— Вы что, опять бранитесь? — раздосадованно спросил Чугунов.— Вот это зря. Скорей бы мне вашему языку научиться. Будьте уверены, я вас быстро помирю...
— О чем говорит русский? — спросил Акко, обращаясь к Ятчолю.
— Надо полагать, рассердился на Пойгина.
— Я не чувствую, что он на меня рассердился...
— Почему не чувствуешь?
— Я вижу его глаза, слышу его голос. Этого мне достаточно...
— Может, ты думаешь, он ругает меня? Ошибаешься. Мы с ним друзья. Знал бы ты, чему он меня научил. Вот скоро увидишь...
Ятчоль изумил не только Пойгина, но и всех людей стойбища. Чугунов протянул ему балалайку и громко сказал:
— Сегодня произойдет у нас целое событие! Если до сих пор наша самодеятельность, понимаешь ли, состояла только из одного меня, то нынче нас уже двое! Ятчоль научился на балалайке играть «барыню». Вот увидите, как он ее лихо наяривает. А я под «барыню» спляшу. Мне бы только чуть-чуть побольше места. Раздвиньтесь, пожалуйста. А ты, Яшка, сядь сюда, на прилавок. Итак, начинаем!
Ятчоль с важным видом долго приспосабливал на коленях балалайку, наконец ударил по струнам.
— Ка кумэй! — вырвался у Акко возглас изумления.
Степан Степанович слушал какое-то время с умилением балалайку Ятчоля, потом осмотрел торжествующим взглядом всех, кто сидел в магазине, и вдруг ударился в пляс с таким жаром, с каким не плясал даже тогда, когда женился на Рите.
— Вот так, так, моя разлюбезная Ритуля,— приговаривал он, задыхаясь.— Ты думаешь, я одурею от горя, запью! Дудки!
И снова врезал такую дробь, что пол магазина словно бы превратился в бубен.
— Все, Яшка! Спасибо, голубарь! Дай я тебя обниму и поцелую!
Увидев, как русский обнимает Ятчоля, Пойгин печально усмехнулся и тихо сказал Кайти:
— Ты можешь остаться. А я уйду. Друг Ятчоля не может быть моим другом...
Но Кайти ушла вместе с мужем, что очень расстроило Чугунова. По пути в свою ярангу Пойгин горестно недоумевал: почему русский выказывает такое дружелюбие к Ятчолю? Разве он не догадывается, что Ятчоль — тоже торгующий человек, однако торгует совсем по-другому. Хитрый Ятчоль. Поняв, что русский не позволит ему купить в фактории слишком много товаров, он начал подсылать к нему других жителей стойбища, вручив им своих песцов. Какой там своих — награбленных песцов, отданных ему теми, кто попал в его долговой капкан. Другие люди покупают за Ятчоля товары, а потом отдают ему, и он опять расставляет капканы, ловит новых должников: ведь русский в долг пока не торгует. Рассказать бы русскому... Но как расскажешь? Пора бы ему самому догадаться, кто такой Ятчоль, да, пора, если он действительно честно торгующий человек, если он к тому же человек с рассудком.
А Чугунов продолжал покорять души жителей стойбища своей сердечностью и общительностью. Все чаще и чаще он заходил в яранги, приглядывался к быту чукчей, учил язык. Начал наведываться и в ярангу Пойгина.
— Чистенько у вас, видно, хозяюшка, понимаешь ли, аккуратистка,— нахваливал он Кайти.
Степана Степановича хозяева гостеприимно угощали чаем, но вели себя сдержанно, даже замкнуто.
— Почему вы ко мне не как другие? — допытывался Чугунов.— Но вот что странно, именно вы мне больше всех и нравитесь. Нет, нет, не только Кайти, оба, понимаете, оба нравитесь. Два! Нирак! — добавил Чугунов, демонстрируя первые успехи в чукотском языке.
Как-то проехал через стойбище инструктор райисполкома и попросил Чугунова приглядеться к чукчам, посоветовать, кого бы можно было избрать председателем сельсовета. «Только смотри, не порекомендуй шамана». И надо же было ему высказать это предупреждение.
А Степан Степанович прежде всего подумал о Пойгине. «Хороший охотник, вес имеет, надо быть слепым, чтобы не видеть, как его уважают».
Да, кажется, по всем статьям подходил Пойгин для вожака сельсовета, всем решительно, если бы не называли его шаманом. Но, может, он все же никакой не шаман?
И решил Чугунов во всем разобраться самолично. Все чаще и чаще появлялся он в яранге Пойгина, разглядывал многие незнакомые ему предметы:
— Если ты шаман, то где же твой бубен?
Пойгин задумчиво вслушивался в русскую речь, сдержанно пожимал плечами, дескать, не понимаю.
— Надо бы тебе расстаться со своим бубном. На кой черт он тебе? Новая, брат, жизнь начинается. Движемся от тьмы прямым ходом к свету...
Как-то увидел Чугунов в яранге Пойгина огнивные доски. По виду своему они напоминали человека: есть голова, плечи, на лице нос, глаза, рот; на туловище много гнезд для сверла, с помощью которого добывают огонь. Не знал Степан Степанович, что в каждой яранге есть такие, как он назвал для себя, деревянные идолы. По праздникам хозяева очага смазывали их рты оленьим или нерпичьим жиром, всячески ублажали с помощью особых заклинаний: пропажа огнивных досок, имеющих суть священных предметов,— знак грядущей беды, их никогда не переносят в другую ярангу, не отдают в подарок.
Степан Степанович долго крутил в руках одну из досок с мрачным, подавленным видом.
— Э, я вижу, ты и вправду шаман, если держишь в своей яранге этаких идолов. Что же нам делать? Я же собираюсь, брат ты мой, дать тебе серьезную рекомендацию. Мне, брат, нельзя ошибиться, не затем я сюда послан...
Пойгин покуривал трубку, пытался понять, чем расстроен русский.
— А что, если мы, дорогой ты мой, пустим их на дрова? Вот взял бы ты сам да и сжег своих идолов посредине стойбища, чтобы все видели. Знаешь, какое бы это произвело впечатление! От сплетен, что ты какой-то там шаман, и следа не осталось бы...
Чтобы хоть как-то донести свою мысль, Чугунов поморщился, показывая, насколько ему не нравятся деревянные идолы, постучал одним о другой, показывая, что их надо изломать. И когда он, выбрав самого крупного идола, сунул его на миг головой в костер, горевший посреди яранги, — Кайти вскрикнула, а лицо Пойгина стало серым.
— Э, да я, кажется, что-то не то сделал. Никак, понимаешь ли, испугал вас. Черт его знает, на какой козе к вам подъехать...
Кайти подошла к Чугунову и с враждебным видом вырвала из его рук огнивную доску.
— Э, да ты, голубушка, я вижу, разгневалась. Извини. — Чугунов поклонился Пойгину, приложив руку к сердцу.—Извини, брат, и ты. Надо тебе перевоспитываться, и как можно скорее. Время не ждет, надо, понимаешь ли, созревать для новой жизни ускоренными темпами. Ты мужик крепкий, выдюжишь. Знал бы ты, как я тебе добра желаю...
Натолкнувшись на глухую враждебность, Чугунов ушел из яранги Пойгина раздосадованный и встревоженный. «Неужели шаманство это в нем сидит, как зараза? Да и в чем оно, это шаманство? Ну, идолов держит, подумаешь, беда какая. И зачем я ткнул этого деревянного болвана головой в огонь? Только-только стали налаживаться добрые отношения, и вот на тебе, все, понимаешь ли, насмарку. Но я своего добьюсь. Мы еще будем друзьями!»
Поздним вечером Степан Степанович опять вошел в ярангу Пойгина, забрался в полог. Всевидящий Ятчоль, прихватив Мэмэль, явился вслед за русским.
— Я пришел в твой очаг, хотя ты и не звал меня,— несколько вызывающе сказал он Пойгину.—Я должен помочь русскому поговорить с тобой. Он очень на тебя сердится...
— Можешь ему передать, что я на него еще больше сержусь,— мрачно ответил Пойгин.
Ятчоль с трудом скрыл, насколько он обрадовался. Усевшись в углу полога, он внимательно посмотрел на Чугунова, приветливо улыбнулся.
— Нет палалайка, париня нато.
— Подожди ты со своей балалайкой, не до «барыни» мне. И на кой шут, понимаешь ли, ты приперся со своей благоверной? Без вас обошлись бы.
— Русский говорит, что ты плохо покупаешь. Купил всего лишь один карабин, напильник да две плитки чая,— беззастенчиво лгал Ятчоль, стараясь поссорить Пойгина с торговым человеком.
— Ему бы лучше знать, как ты все его товары скупаешь чужими руками. Скоро вся фактория окажется в твоей яранге. Голода будешь ждать, чтобы капканы людям расставить...
— Ну, вот что, по тону вашему и по взглядам я вижу, вы опять ругаетесь! — сказал Степан Степанович и положил одну руку на спину Пойгина, вторую на спину Ятчоля.— Пора вам мириться. И вообще, давайте жить веселее. К черту споры, нытье. Я сегодня покажу вам свой коронный номер. Опробую на вас. А завтра вечером в фактории выйду, понимаешь ли, на широкую публику.
У Чугунова действительно был «коронный» номер: не однажды он выступал на вечерах самодеятельности как фокусник. Был целый год в его жизни, когда он работал в цирке конюхом (лошади были его страстью), пригляделся к фокуснику, кое-чему у него научился.
Привычно подтянув рукава гимнастерки, Степан Степанович поднял руки, показал два красных шарика.
— А ну, друзья, расширьте ваши милые зенки. Сейчас вы увидите чудеса. Видите шарики? Хоп! Где же они? Куда запропастились?
Чукчи, изумленные исчезновением шариков, с недоумением переглядывались, не выражая пока ни малейшего желания рассмеяться.
— Так, сейчас, сейчас, дорогие мои, я все-таки вас пройму. Вы у меня, голубчики, все равно захохочете! Так где же шарики? — Чугунов пришлепнул себя ладонью по левой щеке, и вдруг изо рта его выскочил шарик, пришлепнул по правой — выскочил второй. «Чудотворец» ждал оживления, смеха, но зрители его словно окаменели.
— Да вы что?! — удивился Степан Степанович.— Не произвело ни малейшего впечатления?! Ну хорошо, я вам еще кое-что покажу.
Достав из кармана треугольные лоскуточки разноцветного шелка и лист бумаги, Чугунов сделал бумажный кулечек, вложил в него один за другим все лоскуточки.
— Прошу вас, прошу удостовериться! — показал кулечек, предлагая убедиться, что лоскутки, все до одного именно там, а не где-нибудь в другом месте. — Внимание, внимание и еще раз внимание!
Чугунов смял кулечек, развернул бумагу — лоскутков не оказалось.
— Ка кумэй! — наконец нарушил молчание Ятчоль.
— Ну а теперь поищем, где же наша пропажа.
«Чудотворец» сделал вид, будто принюхивается. Неуловимым движением нырнул рукой за ворот керкера Мэмэль и вытащил оттуда синий лоскуток.
Мэмэль вскрикнула и в ужасе отшатнулась. Пойгин как-то неестественно выпрямился, влип в стену полога спиной. Степан Степанович глянул на Кайти и поразился тому, насколько она побледнела.
— Да что с вами? — в недоумении спросил он.— Чего вы так испугались?
Помедлив, он нырнул в рукав приспущенного керкера Кайти и вытащил оттуда зеленый лоскут. Кайти шарахнулась в угол полога и задрожала так, будто настал ее смертный час.
— Э, вот беда-то, я, кажется, вас напугал. Ну и суеверный же вы народ. Хотел, понимаешь ли, насмешить, а вышло наоборот. Ну, хорошо, может, хоть вот этим я вас все-таки рассмешу. Целый день трудился, консервные банки резал.— Чугунов развернул бумажный сверток.— Вот видите, рогатый чертик. А тут вот я ниточки в дырки продел. Если ниточки дергать, чертик будет плясать, как сумасшедший. Я сам хохотал... Приготовились! Жаль, балалайку не прихватили. Хорошо бы этому бесу поплясать под балалайку...
И пошел, пошел плясать чертик.
— Ишь как выкаблучивает, словно живой,— весело выкрикивал Чугунов, надеясь, что уж на сей раз он рассмешит своих зрителей.
Но вместо смеха послышался крик женщин. Ятчоль закрыл лицо малахаем и начал икать. А Пойгин, напряженно наклонившись к замершему чертику, смотрел на него так, будто было перед ним какое-то омерзительное существо, которое надо схватить и поскорее вышвырнуть из яранги.
— Ну, знаете, если вы и этого испугались, то я вам не завидую.— Чугунов поднес чертика к лицу Пойгина. Тот отшатнулся.—Да вглядись, вглядись, чудак-человек, это жесть. Банка консервная!
Согнув несколько раз жестяное свое сооружение, Степан Степанович сунул его в карман, не зная, что делать дальше.
— Вот ведь как вышло. Э, Степан, балда ты, я вижу, а не перевоспитатель. Вы уж меня извините. И себе и вам настроение испортил. Хорошо, что хоть на широкую публику не полез со своими дурацкими фокусами. Ч-черт, и балалайку не прихватил. Эх, Рита, Рита, поглядела бы ты сейчас на меня. Тоже мне маг, понимаешь ли, нашелся. Но и чукчи мои хороши, обрезка консервной банки испугались...
А чукчи увидели в жестяном чертике не обрезки консервной банки, а железного Ивмэнтуна. Весть о том, что Чугунов выпустил в яранге Пойгина железного Ивмэнтуна, разнеслась по всему стойбищу. Именно это пугало больше всего. Ятчоль и Мэмэль ходили из яранги в ярангу, дополняя свои жуткие рассказы все новыми и новыми подробностями. Теперь они отказывались от славы лучших друзей торгового человека. И поскольку русский свое колдовство показал именно в яранге Пойгина и Кайти, стало быть, им и отвечать за страшные последствия, которые грозят теперь стойбищу. В рассказах Ятчоля и его жены было столько невероятного, что жителей стойбища обуял ужас. Услышав, что в яранге Пойгина гремит бубен — ударили в бубны перепуганные люди у всех остальных очагов.
Плыла луна в мглистой дымке полярной стужи, как бы выискивая в беспредельных снежных пространствах именно то тревожное место, где гремели бубны и выли собаки. Казалось, что полярное безмолвие взламывалось грохотом бубнов, как от шторма взламывается лед в океане.
Колотил в бубен Пойгин, заунывно вытягивая осаженным голосом: «О-о-о, го-го-го, о-о-о, го-го-го!» Кайти вытирала пот на лице мужа, на которое время от времени наплывала мертвенная бледность. «О-о-о-о! Го-го-го-го! О-о-о-о! Го-го-го-го!» — не умолкал Пойгин и колотил самозабвенно в бубен. Ждать защиты можно было лишь от бубна, только от него. Кайти следила за костром. Тусклый огонек его освещал шатер яранги, в котором толпились тени. Кайти со страхом смотрела, как двигались тени, и ей чудился железный Ивмэнтун.
Чугунов собирался уже было улечься спать, но грохот заставил его быстро одеться. Когда он выбежал на улицу, то испытал что-то похожее на ужас: в каждой яранге гремел бубен. «Да они все тут шаманы, что ли?» Подойдя к яранге Пойгина, он осторожно открыл ее вход, заглянул вовнутрь. При тусклом свете костра колотил в бубен Пойгин. Степан Степанович шагнул в ярангу, громко спросил:
— Ты что, шаманишь?
Пойгин на какое-то время замер, глядя неосмысленными глазами на русского, а когда наконец понял, кто перед ним, показал рукой на выход.
— Уходи! — прохрипел он.— Уходи отсюда. Ты обидел хранителя моего очага, ты сунул его голову в огонь. Ты выпустил в моем очаге железного Ивмэнтуна!
— Ну что ты бранишься? — попробовал было перевести разговор на благодушный, примирительный тон Чугунов, но, увидев, как снова ударил в бубен Пойгин, махнул рукой и вышел вон.
Плыла луна в раскаленной морозом небесной мгле, давились лаем собаки. Чугунов потуже завязал шарф на шее и с тоскою сказал, обжигая морозным воздухом горло:
— Эх, Рита, Рита, знала бы ты, как я опростоволосился. А еще говорил серьезным людям, что миссию свою понимаю...
...На следующий день Чугунов стал свидетелем события, смысл которого никак не мог понять. Пойгин разобрал свою ярангу и вместе с Кайти начал по частям увозить на нарте, в которую они сами впряглись, далеко в море. По стойбищу ходил важный, с каким-то мстительным выражением на лице Ятчоль, громко отдавал распоряжения, кое на кого покрикивал. «О, да он здесь, кажется, имеет какую-то власть,— пришел к неожиданному открытию Степан Степанович.— Не куркуль ли он?»
Чугунов видел, что рядом с ярангой Ятчоля давно уже появилось что-то похожее не то на землянку, не то на погреб; не знал он, что это был склад, в котором хранилось немало товаров, перекочевавших с фактории. «Надо бы поинтересоваться, что у него там хранится»,— сказал себе Степан Степанович, томимый подозрением, что Ятчоль совсем не тот, кем он ему до сих пор казался.
А Пойгин между тем перевозил последние остатки своей яранги в морские льды. Чугунов подходил к нему несколько раз, пытался заговорить, но тот смотрел на него отстраненным взглядом, так, будто перед ним было пустое место. Чугунов ушел в морские льды по следу нарты Пойгина, увидел разбросанные шкуры, жердины каркаса яранги, домашнюю утварь, посуду и даже карабин, купленный недавно в фактории. «Они что, сумасшедшие? Даже новый карабин выбросили».
К той поре, когда сумерки жидкого рассвета начали гаснуть, Степан Степанович увидел, что Пойгин и Кайти на упряжке всего из четырех собак едут прочь от берега в тундру.
— Куда они уехали? — спрашивал Чугунов у Ятчоля, с тоской наблюдая за удаляющейся нартой.
Ятчоль с бесстрастным видом сосал трубку, смотрел вслед Пойгину и Кайти и молчал. С таким же бесстрастным видом молчали и все остальные жители стойбища, наблюдавшие за уходящей нартой.
— Вы что, их выгнали?
— Пойгин шаман. Пойгин плёка,— не глядя на русского, ответил Ятчоль.
— Мы еще посмотрим, насколько ты, голубчик, хорош. Тут что-то нечисто!
Не знал Чугунов, насколько близок он был к истине в своей догадке. Имея над жителями стойбища немалую власть, Ятчоль убедил стариков, что очаг Пойгина стал нечистым.
— Пусть он разбросает во льдах свою ярангу и все, что в ней было. Море проснется и унесет оскверненный железным Ивмэнтуном очаг, и тогда стойбищу не будут угрожать несчастья от злых духов. А Пойгин должен будет навсегда покинуть стойбище Лисий хвост.
Ятчолю было важнее всего убедить в этом отца Кайти— Уквугэ. Именно он скажет Пойгину о решении всех стариков стойбища. Да, мол, так порешили старики, а не он, Ятчоль. И если Пойгин действительно белый шаман, которому дороже всего не собственная судьба, а судьба ближних,— он должен исполнить повеление стариков. Именно на это надо упирать. Если Пойгин не согласится— станет ясно, что он не белый шаман, если согласится — Ятчоль избавится от его досаждающего соседства.
Уквугэ долго думал, как ему поступить. Да, он слишком много был должен Ятчолю, к тому же не исчезла у него глухая обида на Пойгина, который увел в свое время его дочь, сделал своей женой без всякого на то разрешения ее родителей.
— Я скажу ему о решении стариков,— наконец объявил он Ятчолю.— Пусть уходит один. А дочь будет жить в моем очаге.
— Ты мудро решил, старик. Не отдавай Кайти Пойгину,— сказал Ятчоль и подумал: «Быть ей второй моей женой».
Но Кайти не согласилась оставить Пойгина. Уквугэ долго смотрел в ее печальное и непреклонное лицо и сказал:
— Можешь уходить с ним, как ушла тогда, когда я запрещал тебе даже смотреть на него.
Пойгин ушел из стойбища Лисий хвост в тундру, ушел белый шаман, не желая, чтобы над ближними висело проклятье его оскверненного очага. Ушла с ним и Кайти. Русский долго с тоской смотрел им вслед. Что-то необъяснимо дорогое было Степану Степановичу в этих людях, и если бы он знал чукотский язык — все могло бы кончиться, как ему думалось, совсем по-другому.
«Надо, надо учить язык,— убеждал себя Чугунов.— Поеду за двести километров на культбазу, там мне помогут».
Вечером Степан Степанович опять собрал все стойбище в фактории. На сей раз он был задумчивым и очень серьезным.
— Ната палалайка, париня ната! — весело воскликнул Ятчоль, желая отпраздновать победу над Пойгином.
— Балалайка — это, конечно, хорошо,— в глубокой задумчивости ответил ему Степан Степанович.— Но с балалаечкой я далеко не уеду. Нужны вещи куда посерьезнее...
Окинув Ятчоля угрюмо-насмешливым взглядом, Чугунов вытащил из-за прилавка огромные буквы, которые он сам нарисовал на квадратных картонках, и сказал:
— Грамоте я вас, может, и не обучу. Это сделают учителя, которые скоро приедут в ваше стойбище. Но вот писать свое имя... этому я вас научу...
И опять ветер невзгод погнал Пойгина и Кайти в глубокую тундру у отрогов Анадырского хребта, куда уходили от советских порядков самые богатые оленеводы, шаманы. Оказался там и Рырка. Со злорадством встретил он Пойгина:
— Ну что, далеко ли ты от меня убежал?
— Я не к тебе вернулся,—ответил Пойгин, угрюмо разглядывая других богатеев, собравшихся в стойбище Эттыкая — Собачки.
— Не говори ему обидных слов,— миролюбиво посоветовал Эттыкай Рырке.— Все мы здесь беглецы, надо ли нам ссориться?
Эттыкай был маленьким невзрачным старичком, с голоском тоненьким, как у женщины. Но он был богат, очень богат. Пойгин знал, что, хотя у Эттыкая и была жена, всю женскую работу по хозяйству делал мужчина, которого звали Гатле — Птица. Высокий, нескладный, он ходил в женской одежде, заплетал волосы по-женски в длинные косы. Жил он в голоде и холоде, почти не бывая в пологе яранги. Пойгин знал этого несчастного человека и раньше, глубоко ему сочувствовал и никак не мог понять: почему он не снимет керкер, не обрежет косы и не уйдет как можно дальше от мучителя «мужа», которому просто нужен был раб.
Эттыкай установил в своей огромной яранге второй маленький полог, поселил в него Пойгина и Кайти.
Пойгин начал пасти стадо Эттыкая, радуясь тому, что никто не преследует Кайти. Мало того, старуха Эттыкая, никогда не имевшая детей, кажется, приняла ее, как родную дочь. У старухи было смешное имя — Мумкыль — Пуговица. Всегда с добродушной улыбкой на сухоньком лице, она была, однако, очень жестокой с пастухами, их женами, издевалась над Гатле, заставляя его выполнять всю тяжелую женскую работу по очагу, да и мужскую тоже.
Рырка кочевал где-то рядом, часто приезжал к Эттыкаю. Почти каждый день приезжали другие богатеи, несколько шаманов, один из них черный шаман, издавна поклонявшийся луне,— Вапыскат — Болячка; был он весь в часоточных болячках, часто мигал красными веками, обезображенными Трахомой. Разъедаемый чесоточным зудом, он ненавидел все мироздание и, если бы на то была его сила, кажется, сдвинул бы с места даже Элькэп-енэр.
Долгое время самые главные люди тундры не посвящали в свои разговоры Пойгина, держали его на расстоянии от себя, как и всех пастухов-батраков, но вот однажды Мумкыль сказала ему:
— Войди в полог. Тебя приглашают.
Пойгин забрался в полог. Тут было душно от десятка выпитых чайников чаю, от неугасающих курительных трубок. Как и полагалось неименитому гостю, Пойгин сел в углу, у самого входа.
Ему дали чашку с чаем, потом кусок мяса. Пока никто к нему не обращался, просто разрешили слушать, о чем тут идет речь. Больше всех говорил Вапыскат, время от времени нещадно раздирая свое тело ногтями.
— У Моржового мыса русские построили огромное вместилище для людей — культпач называется. На самом верху на палке прикрепили кусок красной ткани.
— Ка кумэй! — изумился Рырка.— А еще говорят, что внутри этого вместилища для людей нет ни одной шкуры, всюду дерево, как войдешь — все бока пообиваешь.
— Бока — это еще бы совсем не беда,— продолжал Вапыскат, унимая кашель от глубокой затяжки из трубки, предложенной Эттыкаем.— В культпач людям мозги отбивают!
— Ка кумэй! — еще более потрясенно изумился Рырка.— Бьют по голове?! Чем бьют? Камнем, железом, кулаками?
— Словами бьют,— терпеливо выждав, когда умолкнет Рырка, пояснил Вапыскат.
Наступило глубокое молчание. Почувствовав, какое произвел впечатление, Вапыскат зло засмеялся:
— Тебе, Рырка, и скалой из головы мозги не вышибить. Но есть такие особые слова. Русские знают эти слова. На детей они очень действуют. Собрали русские в культпач детей, усадили за какие-то деревянные ящики и заставляют слушать эти страшные слова. Русский говорит, и все должны слушать. Даже пошевелиться не смей.
— Ну как же так, а если вошь тебя укусит? — спросил Рырка.— Или вот как тебя, Вапыскат, болячки донимают, если почесаться надо?
— Все равно сиди и не шевелись! —сделав страшное лицо, ответил Вапыскат.— Дышать и то надо совсем тихо. Слова особые через уши в мозг проникают. И дети наши разговор русских постепенно начинают понимать и, что еще страшнее, постигают язык немоговорящих вестей.
— Это еще что такое? — спросил Эттыкай тоненьким голоском, полным крайнего удивления и страха.
— Беда это, беда! — все более возбуждался Вапыскат,—Дети наши могут разучиться обыкновенному человеческому разговору. Язык немоговорящих вестей, разговор по бумаге, сделает их совсем немыми, возможно, даже глухими. Не нужен им будет ни язык, ни уши.
— Ка кумэй! — заревел Рырка густым, простуженным басом.
— Русские делают наших детей ненавидящими своих родителей. Вот почему я и сказал, что они не камнем, не железом, не кулаком, а словом мозги отбивают.— Вапыскат постучал себя кулаком по голове.— Дети наши начинают жить совсем другими обычаями, одеваются в чужую одежду. Девочек заставляют говорить по-мужски, потому что немоговорящие вести по-женски говорить не умеют.
Тут уж и Пойгин воскликнул: «Ка кумэй!»
Это все приметили и, видимо, оценили, потому что Вапыскат протянул ему свою курительную трубку.
В этот раз у Пойгина ничего не спрашивали, ничего ему не предлагали, просто дали понять, что ему оказана честь посидеть вместе за важным разговором с самыми главными людьми тундры. Но он понимал, что все это не случайно.
Вести с морского берега по-прежнему приходили одна невероятней другой. Оказывается, начальник культпач носит огненную бороду, так что если до нее дотронуться - можно обжечься. Красный цвет для него, наверное, имеет какую-то особую таинственную силу, потому что, кроме красного куска материи на крыше, он повязал шеи некоторым детям красными повязками с узлом у горла и двумя хвостиками. Иногда он берет в руки какую-то трубу из блестящего железа, прикладывает ко рту и начинает реветь так громко, что ни одному моржу, даже келючи, так не зареветь. А дети, услышав тот рев, сломя голову бегут к высокому шесту и начинают с помощью веревки поднимать красный кусок ткани, точно такой же, какой развевается на крыше. Дети все смотрят вверх, на красную ткань, и, наверное, на них находит в это время безумие, как на тех, кто долго смотрит на луну, отчего они громко смеются, хлопают в ладоши, а иногда начинают петь. Потом выстраиваются в ровный ряд. Рыжебородый что-то им кричит, и они после каждого его крика поворачиваются то в одну, то в другую сторону, а потом ходят, глядя друг другу в затылок, четко ступая след в след.
Вапыскат уверял, что Рыжебородый и прибыл из каких-то дальних земель, чтобы в здешних детей вселить безумие. Что может быть страшнее, чем безумный человек? Как он будет пасти оленей, запрягать их, совершать перекочевки? Оленьи стада разбегутся, не будут дымиться костры яранг — придет запустение, наступит всеобщая погибель.
Пойгин питал отвращение к черному шаману, не верил ему, однако его душа начинала приходить в смятение: что, если все к тому и клонится?
Главное — люди тундры все чаще приглашали Пойгина на свои советы. Постепенно он стал понимать, что рано или поздно его заставят вступить в противоборство с пришельцами. Пойгин и сам думал, что схватки не миновать. Однако он надеялся, что будет противоборствовать своим способом, что он никогда не войдет в сговор с черным шаманом.
После одного из говорений в яранге Эттыкая Вапыскат подозвал к себе Пойгина и, оставшись с ним с глазу на глаз, спросил:
— Ну как, ты все еще считаешь себя белым шаманом?
— Да, я белый шаман,— убежденно ответил Пойгин.
— А известно ли тебе, насколько загрязнился ты там, на берегу, если старики заставили тебя унести твою ярангу в море?
— Я унес в море все. И ярангу, и все, что было в ней. Я ничего не пожалел, только бы не угрожала стойбищу беда...
— Этого мало. Люди тундры боятся тебя. Они требуют искупительную жертву.
— Какую?
Вапыскат почесался, вобрав руки в рукава кухлянки, сказал таинственно:
— Кровь твоя будет искупительной жертвой. Я должен буду при свете луны, когда обращу к ней на шесте мертвую голову белого оленя с черными ушами, отрубить тебе средний палец левой руки...
Пойгин медленно поднес руку к глазам, пошевелил пальцами, сказал нерешительно:
— При солнце дам отрубить себе палец. При луне ни за что.
— Нет, при луне! — воскликнул Вапыскат.— При луне, у мертвой головы белого оленя с черными ушами!
— При солнце! — упрямо повторил Пойгин.
Вапыскат долго смотрел на него, часто мигая красными веками, потом резко повернулся и пошел к своей упряжке.
— При луне! — выкрикнул он и помчался в свое стойбище, кочевавшее неподалеку в одном из горных распадков.
В эту ночь Пойгин не уходил пасти оленей: не его был черед. Залез в полог мрачный, неразговорчивый. Кайти осторожно спросила:
— Что-нибудь случилось?
— Нет, нет,— постарался он успокоить жену.— Позови Гатле.
— Мумкыль злится, что мы впускаем на ночь Гатле. Говорит, что его место с собаками в шатре яранги.
— Там ее место! — взорвался Пойгин.— Позови Гатле. Я не могу спокойно спать, когда он дрожит на холоде.
Гатле на зов Кайти просунул голову в полог, смущенно улыбнулся.
— Вас будут ругать за меня,— тихо сказал он и зашелся в удушающем кашле.— Мне бы только маленький кусочек мяса. Сегодня почти ничего не ел.
Пойгин мучительно поморщился, страдая за этого несчастного человека, решительно повторил:
— Лезь в полог. Если будут ругать — вместе уйдем отсюда.
— Нельзя. Убьют.
— Да, здесь это могут,— думая о чем-то другом, как бы только самому себе сказал Пойгин.
Гатле все-таки несмело забрался в полог, снова закашлялся. Приняв кусок мяса из рук Кайти, начал жадно жевать, поглядывая на чоургын, закрывающий вход в полог: боялся появления Эттыкая или Мумкыль. Тело его тряслось в ознобе.
— На, попей чаю, согрейся,— сказал Пойгин, протягивая Гатле железную кружку.
Зубы Гатле зацокали о край кружки. Измученное лицо его ничего, кроме обреченности, не выражало. Он не привык к людскому участию, слезы благодарности наполняли его печальные глаза.
— Меня еще никто здесь не принимал за человека,— скороговоркой сказал он, боясь, что кто-нибудь помешает ему выразить его боль.— Только вы напомнили мне, что я человек. Иногда мне кажется, что я должен был появиться в этом мире собакой, но случилась какая-то ошибка, и я вот пребываю здесь в человеческом облике.
— Кто тебя заставил надеть женскую одежду, отрастить косы? — спросил Пойгин.
Гатле жалко улыбнулся, развел руками:
— С детства меня стали одевать в керкер. Мой отец был пастухом у Эттыкая. Почему-то Эттыкай его очень не любил. Мы почти не ели мяса. Жили на одном рыль-кэпате. Пришла большая болезнь, многие люди в стойбище умерли, отец и мать умерли. Мне совсем стало плохо. Эттыкай сказал: ты хилый, мужчина из тебя не получится, будешь женщиной. Вот тебе керкер. Если хоть раз наденешь штаны — выгоню в тундру и скажу, чтобы никто тебя не подбирал. Холод выморозит твою кровь из жил, или волки съедят тебя. Так и живу с тех пор.
Вдруг чоургын поднялся, показалась голова Эттыкая.
— Вы опять его впустили? — тоненьким голоском, словно бы даже миролюбиво, спросил Эттыкай.— Что ж, Пойгин, если тебе нравится эта моя жена, я готов поменять ее на Кайти.
Гатле отложил в сторону недопитую кружку чая и поспешил выбраться из полога со смущенной, жалкой улыбкой. А Эттыкай забрался в полог, сел возле светильника. Кайти подала ему чашку чая.
— Ну, ну, я пошутил,— сказал Эттыкай, разглядывая удрученное лицо Пойгина.— Ты хороший пастух. Но не только хороший пастух. Ты и отважный мужчина. А потому у нас будут с тобой еще очень важные дела,— многозначительно поднял палец,— очень важные. Скоро ты поедешь к морю.
Эттыкай ушел, оставив Пойгина и Кайти в тяжелых размышлениях.
— Зачем он тебя посылает на морской берег? — тревожно спросила Кайти.
— Не знаю,— не сразу ответил Пойгин.
...На следующем совете, когда собрались все самые главные люди тундры, Эттыкай сказал Пойгину:
— Мы все много думали и пришли к такому согласию: ты нам очень нужен... Ты больше нас знаешь пришельцев. К тому же один из них осквернил твой очаг железным Ивмэнтуном и сунул в костер голову главного хранителя очага. Я думаю, ты должен ненавидеть осквернителя.
Пойгин промолчал, как бы прислушиваясь к самому себе: точно ли он ненавидит русского торгового человека?
— Так вот, мы хотим знать... думаешь ли ты простить свою обиду осквернителю?
Пойгин долго разглядывал Эттыкая отсутствующим взглядом и наконец ответил:
— Я посмотрю, как он будет жить у нас дальше. Я не могу забыть, что он честно торгующий. Никто так с нами не торговал, как торгует он.
— Ты сам ему продаешься! — вскричал доселе молчавший Вапыскат.
— Я не продаюсь ни ему, ни вам.
— Нет, ты должен выбрать... или пришельцы, или мы! — воскликнул Рырка и сначала ткнул пальцем куда-то выше головы Пойгина, затем себе в грудь.— Ты слышал, что говорит Вапыскат о Рыжебородом? Этот пришелец вселяет в наших детей безумие. Какой же ты белый шаман, если намерен прощать такое страшное зло?
— Да, я белый шаман. Я не прощаю зло. Но я должен сам убедиться в правоте слов Вапыската...
— Вот и хорошо. Ты поедешь к Рыжебородому,— сказал Эттыкай, с тревогой поглядывая на черного шамана: ему казалось, что Вапыскат опять вот-вот взорвется.
— Ты поедешь и убьешь его! — сказал Рырка, сделав движение, будто он вскидывает винчестер.
— Я ничего не делаю по чужому наказу. Если я пойму, что Рыжебородого надо убить... я сделаю это без вашего повеления.
— Хватит! Мне надоело слушать этого нищего анкалина! — вскричал Вапыскат. — Его надо выгнать из наших мест. Пусть подохнет с голода в тундре. А жену его заберу я. Мне мало уже моей старухи.
Пойгин какое-то время с негодованием смотрел на черного шамана и вдруг расхохотался:
— Тебе мало твоей старухи?
— Да, мало! Мы изгоним тебя. Ты трус. Я сам накажу Рыжебородого. Я нашлю на него порчу. Он умрет от язв, которые будут куда пострашнее, чем мои язвы.
Вапыскат считал, что какой-то другой шаман наслал на него порчу, оттого он покрылся болячками; и если до сих пор не пришла к нему смерть, то лишь потому, что он сильнее своего тайного противника и поэтому способен, несмотря ни на что, поддерживать в себе жизненную силу.
— Да, я заставлю Рыжебородого умереть в мучениях от язв. Мне нужно заполучить хоть малую часть его ногтя, хоть один волос из его бороды.
На лицах главных людей тундры было откровенное раздражение.
— Ждать, когда Рыжебородый умрет от язв,— слишком долго,— сказал Рырка.— Пусть лучше умрет побыстрее от пули Пойгина.
— Неужели вы думаете, что на такое способен этот трус? — Вапыскат ткнул пальцем в сторону Пойгина.
— Я не трус. Я завтра же поеду на морской берег и посмотрю на Рыжебородого. Я это сделаю не потому, что вы велите, а потому, что сам хочу понять, с чем он к нам пришел. И горе будет ему, если он принес зло...
— Я не верю, что Пойгин трус, он отважный мужчина,— сказал льстиво Эттыкай.— Пусть едет на берег, пусть поступает по велению собственного разума. А мы подождем...


4

К Моржовому мысу Пойгин выехал на собаках. Три перегона занял у него этот путь. Две ночи провел в снегу. Мороз, казалось, превратил в стекло даже воздух, так что при дыхании он ранил горло. Встреча утренней зари с вечерней по всему кольцу горизонта была, как всегда, быстротечной; многоцветные краски гасли в мглистой морозной дымке, едва успев возникнуть. Потом наступало время бесчисленных звезд; они смутно просматривались сквозь морозную мглу и, казалось, дрожали в ознобе от стужи.
На реках, встречавшихся в пути, дымился мглистый пар. Из выпученных стужей огромных ледяных шатров растекалась вода, затвердевавшая на морозе подобно вулканической лаве. Время от времени раздавался оглушительный грохот: это мороз взрывал в другом месте лед, образуя такой же дымящийся шатер.
По голубоватому снегу то там, то здесь тянулись узоры звериных следов. Синие горы с огромными темными клиньями теней манили к себе обманчивой близостью. На некоторых из них Пойгин смутно различал столбы каменных великанов. Что-то настороженное, тревожное чудилось Пойгину в их облике. Можно было подумать, что молчаливые великаны вышли откуда-то из-за гор, чтобы проследить за человеком, у которого так смутно на душе. Пойгин вглядывался в молчаливых великанов, и ему порой чудилось, что иные из них как бы зазывно качали головой, мол, иди сюда к нам, дадим тебе самый мудрый совет, и ты найдешь выход.
На одном из перевалов Пойгин проехал через огромное стойбище таких великанов. Возле некоторых из них приостанавливался. Но никто из великанов так и не смог преодолеть проклятье своей неизреченности; и Пойгин снова пускал собак в путь, так и не получив мудрого совета. Все дальше оставались позади молчаливые великаны, задумчивые и даже скорбные, словно понимали, что так и не смогли помочь человеку, который вступил на тропу нелегких раздумий.
В самом деле, как он стал бы стрелять в Рыжебородого, еще не чувствуя его вины перед ним, Пойгином? Нет, он постарается все постигнуть собственным разумением. Если Рыжебородый действительно вселяет в детей безумие, то это невозможно простить. Но мало ли что может сказать Вапыскат! Он, Пойгин, не настолько глуп, чтобы сразу поверить его словам.
Останавливаясь на очередной ночлег, Пойгин отыскал у обрывистого речного берега затишье от ветра и прежде всего накормил собак. Нарубив кусками оленье мясо, он бросал его каждой собаке по очереди. Собаки хватали окаменевшее от мороза мясо на лету, принимались жадно грызть. Утолив голод, они сворачивались клубочками в лунках, заботливо выкопанных Пойгином в снегу, и засыпали, поджав лапы к животу.
Пойгин насобирал сухих сучьев, выброшенных на берег реки течением, принялся разжигать костер. Не всякий мог так искусно добывать огонь, как он, с помощью кремня и кресала. Удар кресала о кремень высек искры, воспламенил трут. Знакомый запах едва уловимого дымка приятно защекотал ноздри. А вот и загорелись тонкие стружки, заранее приготовленные Пойгином.
Горел костер, нагревая подвешенный над ним закопченный походный чайник. Пламя огня изумляло Пойгина своим бесстрашным поединком с лютой стужей. Огонь ему сейчас казался каким-то живым сверхъестественным существом. Таял в котелке лед, трещали сухие сучья. Пойгин подставлял руки теплу костра и чему-то едва приметно улыбался; если бы не тоска по Кайти, он согласился бы остаться навечно в непрерывном одиночестве, один на один с этим костром. Но трудно ему без Кайти, тревога за ее судьбу, как волчица, грызет сердце. Как она там? Не пытается ли Эттыкай склонить ее к тому, к чему склонял Рырка?
Недавно Кайти призналась Пойгину, что в ней возникла жизнь иного человека, что ей очень хотелось бы родить сына. Пойгин так обрадовался, что едва не стал колотить в бубен. «Потом,— решил он,— потом буду колотить в бубен двое, трое суток подряд от радости, когда Кайти родит сына».
Горит костер. Вот и чайник подал свой тихий голос, скоро закипит вода, наступит блаженная пора, когда горячий чай начнет согревать изнутри. Пойгин будет пить чай и думать о Кайти, о будущем сыне. Тихо кругом. Только повизгивает время от времени то одна, то другая собака во сне. Смотрят сверху звезды, и Пойгин отвечает им задумчивым взглядом. Вселенная ему сейчас кажется огромным ухом, чутко вслушивающимся в его думы. Кого все-таки родит Кайти? Если сына, то его, пожалуй, надо будет назвать Энатлинын — Звезда или еще лучше — Тотынто — Рассвет. Какой будет жизнь у его Тотынто? Был ли он зачат в пору рассвета? Если так, то пусть его сына не минет предрасположенность к солнечному восхождению.
Движутся звезды вокруг Элькэп-енэр, определяя течение времени. Пойгин пьет одну кружку горячего чая за другой, стараясь как можно дольше не расставаться с чувством доброй надежды на лучшее. Хорошо бы так вот и уснуть умиротворенным, чтоб не мучила во сне тревога. А она где-то шевелится на самом дне души, как кэй-нын — бурый медведь — в берлоге. Пусть поспит еще немного этот косматый кэйнын в своей берлоге, пусть и ему, Пойгину, даст спокойно поспать. Поспи, поспи, кэйнын, не разрывай душу Пойгина когтями тревоги, не заставляй его думать о том, что ему предстоит завтра на тропе мести.
Спрятав чайник, кружку, кусок плиточного чая в мешочек из нерпичьей шкуры, Пойгин выкопал в снегу углубление, постелил оленью шкуру, сняв ее с нарты, втянул руки в рукава кухлянки, наконец улегся. Затем втянул голову в вырез кухлянки, чтобы согревать себя собственным дыханием и не подставлять щеки и нос стуже.
Сон сразу же сморил Пойгина. Косматый кэйнын тревоги не внял его мольбам: начали мучить кошмарные сновидения.
На культбазу Пойгин прибыл в конце третьих суток. Закрепив нарту у какого-то низенького строения, он пошел бродить среди жилищ с огромными окнами, за которыми не чувствовалось никакой жизни. Окна эти напоминали Пойгину внимательные недобрые глаза, следившие за каждым его шагом. Жилища казались ему огромными и страшно неприютными. Да, он уже видел дом фактории, но тот был круглым и все же напоминал ярангу.
Медленно переходил Пойгин от жилища к жилищу, пытаясь хоть в малой степени постигнуть тайну их незнакомой жизни, но пока, кроме отчужденности и глухой вражды, ничего не чувствовал.
Подул ветерок. Над самым большим жилищем затрепетал прикрепленный к шесту кусок материи. Да, это именно то, о чем рассказывал Вапыскат. Долго смотрел Пойгин на этот непонятный для него знак, видимо, имеющий для здешних обитателей какую-то особенную силу. Может, он выполняет роль хранителя очага? Возможно, что своим движением, получив силу любого из ветров, он отгоняет враждебных духов? А что, если на знак этот нельзя смотреть долго, как и на луну? Однако странно, что он все-таки имеет скорее цвет солнца, а не луны.
Где же здесь заночевать? Постучать во вход одного из деревянных вместилищ? Нет, лучше переспать в снегу. Хорошо бы разжечь костер, вскипятить чаю, погреться. Но где взять сухих сучьев?
Пойгин подошел к высокому шесту, подумал, что надо бы срубить его, исколоть. Но это же не просто дерево, которое выросло здесь; такие деревья вырастают где-то далеко-далеко, их стволы иногда приносят сюда морские волны. Значит, шест этот вкопали в землю люди. Зачем? Видимо, на то есть причина. Не на этом ли месте, как рассказывал Вапыскат, Рыжебородый вселяет в детей безумие? Может, потому и следует срубить шест? Почему бы не послать Рыжебородому вызов именно таким способом? Надо все хорошо обдумать, но сначала необходимо накормить собак.
Когда собаки свернулись в комочки на сон, Пойгин вытащил из нерпичьего мешка небольшой походный топорик и решительно направился к шесту. Обошел вокруг него, чуть ударил обушком по стволу. Мерзлое дерево отозвалось глухим звуком. От верхушки шеста почти до самой земли шла веревка. Пойгин дотронулся до узла на большом гвозде, на котором внизу закреплялась веревка. Странно, зачем она? Может, это прикол для оленей? Но почему такой высокий?
Пойгину вспомнился рассказ Вапыската о том, как на высокий шест по утрам дети поднимают кусок красной материи. Наверное, потому и нужна эта веревка. Значит, Вапыскат знал, о чем говорил? Может, и другие вести его вполне достоверны? Что, если и вправду именно у этого шеста в детей вселяют безумие? Но это надо проверить. Да, все, все надо увидеть собственными глазами.
Нагнувшись, Пойгин с обостренным чутьем следопыта начал осматривать утоптанный снег вокруг шеста. Да, здесь, видимо, каждый день топчутся многие люди; у шеста снег прибит так, что не различить ни одного следа. Вот здесь, подальше, много детских следов. Не рваные ли у них торбаса, не простуживают ли ноги? Кажется, нет. Всюду следы беспорядочно бегавших людей. Ну что ж, дети есть дети. Хотя Вапыскат, наверное, сказал бы, что здесь совершался танец безумных. А если Вапыскат прав?
Пойгин подошел к шесту и, размахнувшись, ударил в него топором. Мерзлое дерево было крепким, и легкий топор, зазвенев, отскочил, как от железа. Это лишь разозлило Пойгина. Он ударил топором еще и еще раз.
И вдруг позади себя он услышал чьи-то шаги. В мглистом свете луны разглядел огромного человека; одет он был в чукотскую кухлянку, однако на ногах было что-то странное, совсем непохожее на торбаса.
«Рыжебородый!» — пронеслось в уме Пойгина.
— Ты пришел, гость! — поздоровался по-чукотски человек, замедляя шаг.
— Да,— промолвил Пойгин, отвечая на приветствие.
— Почему же не вошел в мое жилище, как я вошел бы в твое?
— Я не знаю, как входить в твое жилище.
— Потому и решил разжечь костер?
— Да, я хотел срубить шест и разжечь костер.
Пока происходил этот разговор, Пойгин разглядел лицо пришельца: сомнений нет — это Рыжебородый.
— По твоему лику... и еще по тому, как ты обут,— ты пришелец,— сказал Пойгин, стараясь, чтобы голос его звучал если не с вызовом, то и не очень расположительно.— Почему разговариваешь так же, как разговариваю я?
— Я научился твоему разговору.
— Зачем?
— Чтобы ты меня понимал, а я понимал тебя. Пойгин задумчиво помолчал, разглядывая ноги пришельца, наконец спросил:
— Во что ты обут?
— Это называется валенки. Они не так удобны, как торбаса, однако в них довольно тепло. Войдем в мое жилище, я напою тебя чаем.
— Нет. Я не могу войти в твое жилище,— несколько помедлив, ответил Пойгин.
— Почему?
— Недобрые вести о твоем деревянном стойбище смущают меня.
— Вот как! В таком случае ты должен на все посмотреть сам.
— Я потому и приехал.
— Начнем с моего очага. Там ты можешь согреться и утолить голод,— Рыжебородый широким жестом показал на жилище, над которым развевался красный кусок ткани.
— Я войду в твое жилище, когда исчезнет луна. Я белый шаман. Мне нужно солнце.
Рыжебородый какое-то время озадаченно разглядывал Пойгина, затем спокойно сказал:
— Солнце покажется над горами не скоро.
— Мне будет достаточно быстротечного рассвета. Огненный свет по всему кругу неба у рубежа печальной страны вечера и есть солнце.
— Да, это его свет. Но ждать долго.— Рыжебородый посмотрел на небо.— Янотляут и Яатляут еще не скоро обойдут Элькэп-енэр с левой на правую сторону.
— Да, ты прав. Как видишь, мне долго ждать твоего чая. Буду пить свой, для чего необходимо разжечь костер.
— Ты не должен рубить этот шест. Он имеет значение священного предмета.
Пойгин медленно повернул лицо к шесту, оглядел его сумрачным взглядом, в котором глубоко таилась тревога: да, возможно, здесь Рыжебородый насылает на детей безумие.
— Что ж, я усну в снегу вон там, у моей нарты, без чая,— отчужденно сказал он.
— За тем вон дальним домом, если еще немного пройти по берегу моря, стоит яранга.
— Чья?! — спросил Пойгин, выражая искреннюю радость.— Кто там живет?
— Ятчоль...
Брови Пойгина изумленно вскинулись вверх.
— Ятчоль? Тот самый Ятчоль, который жил в стойбище Лисий хвост?
— Ты прав, он перекочевал оттуда.
— И ты его друг?
Рыжебородый долго не отвечал на вопрос, пытливо разглядывая лицо Пойгина. Наконец ответил уклончиво:
— Я не знаю, друг ли он тебе.
— Нет! Нет! Он не может быть моим другом! — запальчиво воскликнул Пойгин.— Это вы, пришельцы, почему-то сразу становитесь его друзьями.
— Я не буду тебя ни в чем разубеждать. Разбирайся сам, кто кому друг,— почему-то грустно ответил Рыжебородый.— Жаль, что придется тебе спать в снегу. Давай все-таки разожжем костер.
Открыв вход одного из небольших деревянных вместилищ, Рыжебородый вытащил обломки досок, топор, принялся колоть их. Потом выбрали место для костра. Рыжебородый вытащил из кармана спички. Пойгин раскурил трубку, жадно затянулся, протянул Рыжебородому.
— Не курю,— сказал тот, не приняв трубку.
И это неприятно изумило Пойгина. Как это человек может не курить? Это же все равно что не пить или не есть. И почему он не принял трубку? Разве трудно хотя бы один раз затянуться из нее дымом, тем самым показав свою предрасположенность к мирной беседе?
Горел костер. Пойгин и Рыжебородый пили чай в молчаливой задумчивости.
— Верно ли, что твоя борода может обжечь руку, если до нее дотронуться? — нарушил молчание Пойгин.
— Разве до тебя дошли такие вести?
— Да.
— В таком случае проверь сам. Или боишься обжечь руку?
— Не боюсь. Но я это сделаю потом, не при луне,— немного поразмыслив, ответил Пойгин.
Переночевал Пойгин в снегу у нарты. Вскоре после того, как Рыжебородый ушел в свое деревянное жилище, начал падать мягкий снег, мороз поубавился. Пойгин спал до рассвета, ни разу не поднявшись, чтобы потоптаться, согреть ноги. Когда проснулся, сразу вспомнил, что обещал Рыжебородому войти в его жилище, как только даст о себе знать солнце быстротечным рассветом. Надо было поторопиться принять решение, пока снова не началось время луны: входить или не входить в деревянное жилище? Не лучше ли дождаться еще одного рассвета, а сегодня приглядеться, что будет делать Рыжебородый у того шеста, который, как он сам сказал, имеет для него значение священного предмета? Да и готов ли Рыжебородый принимать гостя, не спит ли он?
Рыжебородого Пойгин увидел еще до того, как смог прийти к какому-либо решению. Это было странное зрелище. Рыжебородый вышел почти голый, всего лишь в коротеньких матерчатых штанишках; в обеих руках его было по два каких-то, судя по всему, очень тяжелых предмета — ведра не ведра и на чайники непохожи. Но больше всего поразило Пойгина то, что на груди, на спине и даже на ногах у Рыжебородого росла довольно густая шерсть. «Да человек ли он?» — не без страха спросил себя Пойгин.
Потоптавшись на одном месте, Рыжебородый схватил тяжелые предметы и начал по очереди то один, то другой поднимать выше головы и снова опускать. Мускулы его волосатого тела могуче напрягались, и казалось, что он сильнее всякого зверя. Когда Рыжебородому надоело поднимать тяжелые предметы, он принялся обтирать себя снегом. Делал он это, кажется, с огромным удовольствием, порой смеясь и покряхтывая. «Да он, видимо, сам безумный»,— вдруг пришло Пойгину в голову.
Ему очень хотелось подойти к Рыжебородому поближе, но что-то его останавливало. Когда Рыжебородый вдруг встал на руки и пошел по снегу, Пойгин окончательно пришел к выводу, что видит проявление человеческого безумия. «Может, он и детей будет переучивать ходить на ногах и поставит их головой вниз?» — размышлял он, изумляясь увиденному.
Рыжебородый наконец встал на ноги, поманил к себе Пойгина рукой.
— Проснулся? — спросил он, снова принимаясь обтирать себя снегом.
Остановившись на почтительном расстоянии, Пойгин смущенно спросил:
— Что с тобой происходит?
— Это по-русски называется зарядка,— улыбаясь, ответил Рыжебородый.— Хочу быть сильным. К тому же это лучший способ прогонять простудные болезни. Так и рассказывай всем, что я очень сильный. А вот добрый или злой — сам постигай.
— Ты не безумный? — осторожно спросил Пойгин.
— Я так и подумал, что тебе в голову может прийти подобная мысль. Разубеждать не стану. Присматривайся, соображай. Сегодня мягкий, приятный снежок, не каждый раз вот так выскочишь на мороз. Не утерпел, выскочил.
— Да, сегодня стало теплее,— согласился Пойгин.
Когда Рыжебородый скрылся в своем жилище, Пойгин подошел к железным предметам, попытался поднять сначала один, потом второй. Поднять-то поднял, но удивился, насколько они тяжелы. «Как же Рыжебородый их вскидывает выше головы? Мне этого не сделать, хотя я, кажется, не такой уж и слабый».
Пока Пойгин возился с железными предметами, Рыжебородый вышел опять, уже в одежде.
— Это называется — гири,— пояснил он.
— Неужели я слабее тебя? — не без досады спросил Пойгин.— Не могу поднять их выше головы.
— Стоит ли об этом думать. В чем-нибудь другом ты сильнее меня. В беге, в ходьбе, к примеру, в стрельбе.
— Да, быстрее меня мало кто бегает.
— Это можно проверить. Скоро будет здесь праздник. Оленьи гонки будут, мужчины покажут свою ловкость в беге, в прыжках. Арканы метать будем, стрелять из луков, карабинов, винчестеров.
— Разве пришельцы умеют ездить на оленях, метать аркан?
— Зачем пришельцы? Вы будете главными гостями на празднике. Охотники, оленные люди. Призы хорошие выставим. Большие медные чайники, карабины, подполозки для нарт, котлы. Буду рад, если ты станешь достойным хоть одного из этих призов.
Кажется, этот странный человек намерен был удивлять Пойгина бесконечно.
— Праздник Моржа еще далеко. Праздник рождения оленя тоже не близко. О каком из них ты говоришь?
— Праздник честно живущего человека,— ответил Рыжебородый.
— Разве есть такой праздник?
— Есть.— Рыжебородый улыбался мягко и задумчиво.— Как видишь, быстротечный рассвет в разгаре, солнце дало знать о себе. Ты можешь войти в мое жилище.
— Да, я, пожалуй, войду,— согласился Пойгин, оглядев едва приметный в падающем снеге посветлевший горизонт.
Вошел Пойгин в деревянное жилище с чувством преодоления какой-то сверхъестественной черты, словно бы входил в совершенно иной мир, мало имеющий отношения к миру земному. Прежде всего поразили незнакомые запахи. И наоборот, он совершенно не почувствовал духа человеческого жилья: здесь не было запаха дыма, шкур, запаха светильника и многого другого, чем отличается любой чукотский очаг.
Рыжебородый открыл еще один вход, и перед Пойгином оказалось огромное вместилище, заставленное какими-то деревянными подставками разной формы и величины.
— Это называется стол, а это стул,— пояснил Рыжебородый, дотрагиваясь до деревянных предметов рукой,— мы с тобой находимся в клубе, куда собираются люди, чтобы послушать новые вести, вместе подумать о жизни.
Пойгин со скованным видом человека, рискующего встретить какой-нибудь опасный подвох, медленно оглядывал стены, потолок, пол, окна.
— Почему здесь так тепло? — хрипловато спросил он, не сумев справиться от волнения с собственным голосом. Осторожно потрогал рукой стену.— Это же дерево. Неужели оно может быть теплее оленьей шкуры?
— В этом жилище есть вместилище огня — печка называется,— Рыжебородый поманил Пойгина, открыл маленькую железную дверку в выступе, который, кажется, был сделан из камня.
Пойгин, увидев огонь, от неожиданности закрыл глаза рукой. Так вот где тот источник дыма, запах которого всю ночь он чувствовал, когда спал у нарты. Когда проснулся, то увидел, что из выступа на острой вершине деревянного жилища шел дым. Пойгин долго всматривался в выступ, думая, что кто-то там, вверху, жжет костер. Зачем? Это же дерево. От костра дерево может загореться, особенно в ветер. Но как ни приглядывался Пойгин — костра не увидел. Тогда пришла ему мысль, что костер где-то внутри, под деревянным островерхим шатром, и дым выходит, как это бывает, когда курится верхушка яранги.
И вот теперь он увидел огонь, упрятанный в каменное вместилище. Пойгин потрогал белый выступ рукой, ощутил если не ожог, то очень сильное тепло. Значит, Рыжебородый с помощью огня, упрятанного в каменное вместилище, создал в своем жилище что-то похожее на лето.
На одной из стен Пойгин увидел солнечного цвета трубу с прикрепленным к ней куском красной ткани. Вспомнился рассказ Вапыската о том, что Рыжебородый с помощью трубы ревет громче келючи. Пойгин медленно подошел к трубе, боязливо дотронулся пальцем до ее блестящей поверхности.
— Вести говорят, что ты с помощью этой трубы ревешь, как морж-келючи. От этого, должно быть, всем очень страшно. Зачем?
— Вести преувеличивают.— Рыжебородый снял со стены трубу, покрутил ее в руках.— Это называется горн. Звуками его мы здесь зовем детей выполнять различные действия, полезность которых тебе еще предстоит постичь.
— Это камланье? Белых или черных шаманов?
— Нет, не камланье. Но в этих действиях есть одинаковое с тем, к чему ты стремишься как белый шаман.
— В чем одинаковое?
— В добре. Но тебе это сразу трудно понять. Присмотрись.
— Зареви в свою трубу. Только не оглуши меня.— Пойгин часто замигал, ожидая чего-то невероятного.
Рыжебородый приложил узкий конец трубы ко рту, издал несколько различных, не столь уж и громких звуков. В них не было ничего устрашающего, однако Пойгин все еще напряженно мигал; наконец спросил:
— Громче можешь?
— Могу. Но не хочу тебя пугать. Это может каждый, надо лишь немного поучиться. Попробуй сам. Дуй вот сюда.
Невольное любопытство одолело осторожность Пойгина. Он приложил конец трубы ко рту, принялся дуть. Но, кроме шипения, ничего из трубы не шло. Пойгин набрал полные легкие воздуха, принялся дуть до натуги в лице; щеки его раздувались, а труба если не шипела, то в лучшем случае хрипела.
— Не слушается,— огорченно сказал Пойгин, постучав согнутым пальцем по трубе.— Голос этой трубы не похож ни на какой другой из тех, которые мне приходилось слышать.
Каждый следующий шаг Пойгина в этом странном жилище, где люди создали в зимнюю пору лето, приносил новые и новые невероятные открытия. Рыжебородый ввел его в свое, как он сам сказал, спальное вместилище.
— По-русски это называется квартира,— терпеливо объяснял он,— здесь мы едим, а вот здесь спим. Подставка эта называется кровать.
— Как же ты не боишься спать на ней? Ночью можно упасть, зашибиться о дерево,— Пойгин топнул несколько раз ногой, потом нагнулся, потрогал пол рукой.— Может, ты себя на ночь ремнями привязываешь?
— Нет, сплю точно так же, как ты в пологе. Привычка. Никогда не падал. А вот моя жена,—сказал Рыжебородый, когда из входа еще в одно вместилище вышла женщина с солнечными волосами и с глазами, как малые частички неба или голубой морской воды в пору тишины, когда море как будто спит, не шелохнувшись даже самой слабой волною. Что-то неземное почудилось Пойгину в этой тоненькой женщине с волнистыми распущенными волосами, словно явилась она из каких-то голубых далей, из тех далей, откуда порой наплывают, как безмятежный сон, вереницы лебединых стай. Казалось, что эта женщина сама способна летать, и цвет глаз ее потому и похож на малые частицы синего неба.
И вдруг Пойгина неприятно поразило, что ноги ее оголены почти до колен. Да, это было, по представлениям Пойгина, как и любого из его соплеменников, более чем непристойно. Как может она показываться мужчине на глаза в таком виде?
— Почему твоя жена бесстыдная? — вдруг спросил Пойгин со всей прямотой.
— Бесстыдная?! — изумился Рыжебородый.
— Нельзя женщине показывать ноги мужчине до самых колен.
Рыжебородый посмотрел на ноги жены, и по всему было видно, что он готов рассмеяться. Но он сдержал себя, заговорил с женой на своем языке.
— Понимаешь, Надя, наш гость шокирован тем, что ноги твои оголены до колен. Хорошо, мы это с тобой усвоим. Я думал, что знаю о чукчах все, но, как видишь, заблуждался.
Женщина смущенно улыбнулась, глянула на свои ноги и скрылась в соседнем вместилище. Вскоре она явилась в том же наряде, однако под синей одеждой ее оказались матерчатые штаны.
Через некоторое время Пойгин ел мясо, пил чай, сидя за столом на страшно неудобной деревянной подставке. Ему очень хотелось опуститься на пол, удобно сесть на корточки, но внизу не было мягких шкур. Когда стало жарко, он снял кухлянку, обнажаясь до пояса. Не знал он, что говорит Рыжебородый о нем жене.
— Посмотри, Надя, как великолепно вылеплен этот чукча,— рассуждал заведующий культбазой Артем Петрович Медведев.— Будто вдруг ожившая бронзовая скульптура. А какая осанка! Право же, осанка истинного аристократа.
— Миклухо-Маклай, кажется, делал такие же открытия,— отвечала шутливо Надежда Сергеевна, заведующая школой в культбазе.— И нос у нашего гостя с горбинкой... Какой четкий профиль, хоть чекань на медали.
Утолив голод и напившись чаю, Пойгин с удовольствием раскурил трубку.
— А вот это вроде бы здесь ни к чему,— сказала Надежда Сергеевна.
— Ничего, придется потерпеть.
— Я бы предложил тебе и твоей жене трубку,— сказал Пойгин, глубоко затягиваясь.— Но ты вчера удивил меня, не приняв трубку.
— Однако беседа наша все равно была очень мирной и дружелюбной,— возразил Рыжебородый,—считай, что я принял у тебя трубку. Просто по моим обычаям каждый, кто курит, должен курить только свою трубку.
— Почему? От жадности?
— Нет, по другой причине. Когда-нибудь поймешь. Приглядывайся. Я пытаюсь постигнуть ваши обычаи, а ты, быть может, найдешь нужным постигнуть наши.
Пойгин промолчал, обдумывая, что кроется за словами Рыжебородого. Вдруг он чуть откинулся назад и сказал:
— Теперь позволь мне дотронуться до твоей бороды. — Не боишься обжечься?
Пойгин посмотрел на руку, помахал ею в воздухе, словно уже чувствуя ожог.
— Решайся,— шутливо промолвил Рыжебородый, как-то странно подмигнув ему.— Решайся. Судя по всему, ты храбрый мужчина.
Пойгин помедлил, затем осторожно протянул руку и вдруг крепко ухватился за бороду Артема Петровича.
— Это еще что за выходка? — спросила Надежда Сергеевна, не все поняв в речи Пойгина.
— Надо тебе поскорее овладевать чукотским языком,— спокойно ответил Артем Петрович, когда гость наконец отпустил его бороду.
Какое-то время Пойгин внимательно оглядывал собственную руку.
— Никакого ожога не чувствую,— сказал он, кажется, несколько разочарованно.— Даже тепла не почувствовал. Обыкновенная шерсть, как если бы я притронулся к гриве чимнэ.
— Вот видишь, я обыкновенный человек,— сказал Рыжебородый, дотрагиваясь до бороды,— ничего сверхъестественного во мне нет. Надеюсь, что именно эту весть ты и увезешь в тундру.
— Не лучше было бы для тебя, если бы по тундре шла весть, что твоя борода как огонь?
— Зачем обман?
— Да, обман не нужен.
— Ну вот, кое в чем, кажется, мы уже сошлись.
«Это еще надо до конца проверить»,— подумал Пойгин, однако высказывать свою мысль вслух не стал: может, и вправду Рыжебородый — тот, за кого себя выдает, зачем обижать человека?
Теперь надо посмотреть на детей, да главное — понять, что здесь делают с ними. Злое начало иногда кроется под очень доброй улыбкой.
— Не хочешь ли еще чаю? — спросил Рыжебородый.
— Что вон там непонятно так пахнет? — спросил Пойгин, показав в угол возле вместилища огня, на котором жена Рыжебородого кипятила чай.
— Это называется умывальник,— пояснил Рыжебородый, направляясь в угол и показывая, как он моет руки.— Это мыло. Очень хорошо смывает грязь. И оно действительно пахнет. Надеюсь, не скверно?
— Непонятно пахнет,— сказал Пойгин, втягивая носом воздух.— Пожалуй, от такого запаха может заболеть голова.
— У тебя болит?
— Пока нет. И огонь у вас пахнет совсем по-другому, не так, как в костре.
— В костре горят деревянные сучья. А тут — вот это. Называется каменный уголь.
— Костер пахнет лучше. Надо бы тебе в твоем жилище жечь костер, как в яранге. Дым — это ничего. Дым даже хорошо. Я всегда радуюсь, когда вдруг услышу в пути запах дыма далекого стойбища.
— Я тебя понимаю. Пойми и меня. Трудно дышать дымом. Грудь болит.— Рыжебородый приложил ладонь к груди.— Так выпьешь ли еще чаю?
— Пожалуй, попью. Потом пойду смотреть, что вы тут делаете с нашими детьми. Вести дошли, что вы делаете их безумными там, у того шеста, который я вчера хотел срубить.
Рыжебородый изумленно переглянулся с женой.
— О, это лживая весть,— сказал он, помрачнев.— Очень лживая. Нас кто-то хочет оклеветать. Тебе тут особенно надо во всем разобраться. У нас не было сегодня намерения совершать действие у высокого шеста. Но мы, пожалуй, его все-таки совершим в твою честь.
— Как это в мою честь?
— Потом поймешь. Смотри и разбирайся.
Заревела труба Рыжебородого у высокого шеста, заревела призывно. У Пойгина пробежал мороз по спине. Нет, это не было похоже на рев моржа, это не было похоже и на грохот бубна. Однако что-то шевельнулось в душе Пойгина такое, будто он колотил в бубен или слушал, как колотят другие.
Из другого деревянного жилища, которое стояло рядом с тем, в котором только что побывал Пойгин, вышли один за другим дети. Шли, глядя друг другу в затылок, а рядом с ними шагал молодой парень из пришельцев и что-то весело выкрикивал, широко улыбаясь. Все дети были одеты в кухлянки, обуты в торбаса, кроме одного, который явно был русским; этот был обут точно так же, как Рыжебородый.
Мог ли знать в ту пору Пойгин, что в этом мальчике он видит своего будущего зятя? Пройдут годы, вырастет мальчик, станет похожим на своего отца Рыжебородого. О, сколько еще впереди событий, о которых Пойгин не мог догадываться даже в самой малой степени!
А сейчас он наблюдал за странным ритуалом и мучительно пытался понять: прав или не прав черный шаман Вапыскат, говоря о безумии, вселяемом в головы детей страшным пришельцем с рыжей бородой.
Молодой парень теперь шагал впереди ровной цепочки детей и продолжал весело выкрикивать какие-то слова. Самое странное было в том, что поверх глаз парня были еще и вторые глаза, по виду стеклянные, с темными держалками, которые цеплялись за уши. Пойгин сразу же для себя назвал парня Тин-лилет — Стеклянные глаза.
Дети были веселы, что-то шаловливо выкрикивали, чувствуя себя вполне привычно и свободно. Вот они выстроились в длинный ряд перед высоким шестом, и лица их стали торжественными. Тин-лилет прошелся вдоль ряда, кое-кого из детей поправляя руками, чтобы стояли ровнее. Тин-лилет снова что-то выкрикнул, и все дети как один повернулись в левую сторону. Снова раздался возглас Тин-лилета, и дети как один повернулись на этот раз в правую сторону. Рыжебородый спокойно улыбался, только изредка бросая пытливые взгляды в сторону Пойгина.
Тин-лилет встал впереди ряда и пошел, высоко поднимая ноги, совсем не так, как надо бы ходить человеку, если он в своем уме. И что больше всего удивило Пойгина: все дети, как птенцы за журавлем, пошли шаг в шаг, точно так же смешно поднимая ноги. Да, если со стороны посмотреть — это мало похоже на проявление здравого рассудка. Тин-лилет, как помешанный, машет руками, и все дети точно так же машут руками под его громкие выкрики.
Рыжебородый, будто завороженный, молча наблюдал за этой странной ходьбой и чему-то улыбался. Дети между тем снова остановились, по-прежнему соблюдая ровный ряд, и по резкому требовательному выкрику Тин-лилета точно в одно и то же время повернулись лицом к Рыжебородому. На этот раз уже Рыжебородый выкрикнул что-то протяжное, вскинул трубу и заревел. Из ряда вышел один из мальчиков, ловко прикрепил кусок красной ткани к веревке. Мальчик тянул веревку вниз, а красный кусок материи, как ни странно, поднимался вверх и вскоре достиг самой вершины шеста.
Дети радостно зашумели, ударяя в ладоши. Некоторые из них кричали в таком восторге, будто увидели восход солнца после долгой ночи. Но снова раздался окрик Тин-лилета, и дети замерли, выравнивая ряд, боясь ступить в сторону даже самую малость. И это всеобщее послушание показалось Пойгину каким-то странным, вызванным сверхъестественной силой, и ему подумалось, что Вапыскат, возможно, говорил истинную правду.
Рыжебородый поглядывал в сторону Пойгина, и на лице его по-прежнему блуждала загадочная усмешка.
Из деревянного жилища, из которого недавно выбежали дети, точно так же, шагая затылок в затылок, вышла вторая группа детей. Только на этот раз у первого мальчика был какой-то странный двойной бубен, в который он отчаянно колотил двумя палочками. Чуткое ухо Пойгина уловило, что мальчик колотил палочками далеко не беспорядочно, он выбивал определенный ритм, под который шагали все остальные дети, так же смешно поднимая ноги. В руках у другого мальчика был новенький карабин, а у остальных, судя по всему, по пачке патронов.
Под выкрики Тин-лилета эта группа детей остановилась прямо перед Пойгином и замерла, словно им приказали не дышать. Однако у каждого из них в глазах было столько радости и благожелательства, словно они присутствовали на самом веселом празднике отела оленей.
Красный кусок ткани трепетал на верхушке шеста, порой хлопая от ветра так, будто раздавались выстрелы. Пойгин кидал вверх тревожный взгляд и снова во все глаза смотрел на детей, переполненный величайшим недоумением, тревогой, подозрением.
Наконец заговорил Рыжебородый:
— Дети! К нам пришел очень хороший человек, дорогой для нас гость, зовут его Пойгин!
Дети опять радостно закричали, захлопали в ладоши, разглядывая Пойгина так, словно был он каждому из них родным отцом.
— Пойгин впервые пришел на культбазу, и ему здесь многое непонятно. Я вижу, что ему показалось очень странным, что мы поднимаем вверх вот эту ткань, которая называется красным флагом. Объясните ему, когда он будет разговаривать с вами, что красный флаг, который мы часто поднимаем, как бы обозначает солнечное восхождение. Да, да, этот человек, насколько я понял, очень любит солнце, и пусть он красный флаг понимает именно так.
Пойгин слушал Рыжебородого и не мог понять: как все-таки относиться к его словам? С одной стороны, они ему были приятными, да, это были хорошие слова, с другой стороны, его не покидало чувство подозрительности, мучило ожидание подвоха.
— Совершив подъем красного флага в твою честь, Пойгин, мы теперь торжественно вручим тебе наши подарки— карабин и патроны к нему. Пусть тебе всегда сопутствует удача в охоте!
Дети положили карабин и патроны у ног Пойгина, а Рыжебородый опять заревел в трубу. Потом дети вдруг все вместе запели громкую песню. Пойгин еще ни разу не слышал, чтобы много людей пели одну и ту же песню вместе. Ведь у каждого человека своя песня, и никто другой не должен ее петь, если он не хочет навлечь на себя злых духов. Однако дети пели общую песню. Как понять, хорошо это или плохо? Дети пели громко и дружно, и было видно, что им это очень нравится.
Когда дети наконец закончили петь, Пойгин поднял карабин, внимательно оглядел его и сказал в наступившей тишине:
— Я не могу принять подарок.
— Почему? — удивленно спросил Рыжебородый.
— Я пока еще не понял, что тут происходит, и не сделаю ли я дурного дела, приняв подарок. Я благодарю, но карабин не возьму...
— Тогда поступим так,— Рыжебородый задумался, соображая, как найти выход из затруднительного положения.— Поступим так,— повторил он.— Я карабин спрячу. Но он твой. Ты заберешь его, когда поверишь нам, когда поймешь, что, кроме добра, мы ничего не желаем.
— Дело твое,— не сразу ответил Пойгин.— Я хотел бы поговорить с детьми, но без пришельцев.
— Хорошо, разговаривай с любым из них и со всеми сразу, как тебе захочется,— с готовностью согласился Рыжебородый.
Пойгин провел с детьми целый день. Начал он с ними разговор еще там, у высокого шеста, едва ушли Рыжебородый и Тин-лилет.
— Тебя как зовут? — спросил он у мальчика, у которого был странный двойной бубен.
— Омрыкай — Маленький силач.
— Не потерял ли ты тут свою силу? Розовощекий крепыш шмыгнул носом, улыбнулся,
так что почти исчезли его узенькие веселые глазенки.
— Мы здесь прыгаем, бегаем, чтобы стать ловкими,— ответил он и добавил не без важности: — Физкультура называется.
Повернувшись к девочке, одетой по-мальчишечьи в кухлянку, Пойгин спросил:
— Верно ли, что тебя заставляют говорить по-мужски?
— Только когда читаю букварь, говорю по-мужски. Букварь по-женски разговаривать не умеет,— ответила девочка.
— Что такое букварь? Можешь ли ты мне его показать?
— Пойдем, покажу.
Рассматривал Пойгин букварь в жилище для детей перед тем, как их должны были позвать на завтрак. В деревянном жилище оказалось несколько вместилищ, в которых стояло по четыре подставки для сна. Здесь было тепло и очень чисто. Пойгина, превыше всего ценившего опрятность, поразила именно эта чистота, которая вроде бы излучалась, как нечто такое, что имеет отношение к солнечному началу. Белые стены, голубые окна, желтого цвета пол, белая ткань на спальных подставках, наконец, спинки спальных подставок, сделанные из какого-то сверкающего металла,— все это лучилось чистотой, мягким светом.
Однако Пойгин не дал себе волю оказаться во власти первого благоприятного впечатления; он придирчиво выискивал что-нибудь такое, что могло ему не понравиться, даже заглянул под одну из спальных подставок.
— Падаете ночью?
— Сначала падали,— призналась девочка.— Теперь привыкли. У нас Рагтына до сих пор падает. Она знает тебя, ты ее лечил...
— Рагтына? Дочь Выльпы?
— Да, дочь Выльпы.
— Где она?
— Вот она, смотрит на тебя.
Из толпы девочек к Пойгину приблизилась Рагтына, дочь безоленного чавчыв Выльпы. Позапрошлым летом Выльпа просил Пойгина изгнать злую немочь из сердца дочери, которая была больной еще со дня рождения. Пойгин уходил с Рагтыной в тундру в летнюю пору, выбирая солнечные дни, рассказывал ей сказки, расспрашивал о снах. Рагтына задумчиво слушала сказки, с волнением вспоминала подробности своих страшных снов. И Пойгин незаметно переводил разговор на что-нибудь другое. «Вон видишь, летят лебеди? Следи за ними и думай о них». Девочка всматривалась в небо и видела, как далеко-далеко не то лебеди летели, не то плыли два облачка. Может, и вправду лебеди? Это так легко перепутать. Бывает, плывет вдали вереница лебедей, едва заметная, как сон, как мечтания, и ты сначала ее принимаешь за облачко и смотришь, смотришь в небо, а потом убеждаешься: нет, это все-таки лебеди, и так становится легко, будто они выманили твою немочь и унесли с собой, чтобы сбросить в такое место, откуда она уже никогда не вернется. Так говорил об этом и Пойгин, и слушать его хотелось бесконечно долго. Рагтына тихо смеялась, обрадованная и успокоенная. Пойгин рассматривал под ее глазами синеву и с глубокой печалью думал о том, что помочь больной не в силах. «Тебя, несчастная, назвали Рагтыной — Женщиной, вернувшейся домой, а ты, кажется, собралась навсегда уходить из дому»,— размышлял он. Он произносил мысленно одно заклинание за другим, умолял солнечный луч проникнуть в самое сердце девочки, чтобы изгнать из него злую немочь, однако лучше больной не становилось.
Теперь вот Рагтына стояла перед ним, оказавшись обитательницей деревянного стойбища Рыжебородого.
— О, как ты выросла, я тебя и не узнал,— с грустной улыбкой сказал Пойгин, присаживаясь на одну из подставок. Почувствовав, что подставка колышется, быстро встал. Девочки засмеялись, улыбнулась и Рагтына.
— Не бойся,— тоненьким голоском успокоила она Пойгина,— кровать колышется, но никогда не проваливается. На ней засыпаешь так, будто уплываешь на байдарочке в море. Только мне часто снится, что байдарочка тонет, и тогда я падаю на пол. Потому мне на полу стелют шкуру оленя.
— Как тебе дышится здесь? — осторожно спросил Пойгин, прикладывая руку к собственному сердцу.
— Меня лечит доктор. Он, как ты... белый шаман.
У него и одежды все белые-белые. И мне кажется, что злая немочь уходит из сердца.
Пойгин весь подался вперед, внимательно разглядывая лицо Рагтыны: ах, если бы он мог поверить ее словам— он немедленно побежал бы разыскивать русского белого шамана, чтобы сказать ему самые высокие слова уважения и благодарности. Но по лицу Рагтыны он видел, что злая немочь все еще находится в ее сердце.
Пойгин долго молчал. Наконец вскинул голову, выходя из глубокой задумчивости, и попросил:
— Ну, показывайте этот самый ваш, как он называется...
— Букварь,— подсказала Рагтына.
С шумом и гамом совали девочки в руки Пойгина свои буквари. Явились и мальчики. Омрыкай пытался вручить гостю еще и учебник арифметики. Пойгин раскрыл один из букварей с такой осторожностью, будто боялся, что из него выскочит злой дух. Шелест тонкой бумаги, испещренной черными знаками, рисунками, он воспринимал как шепот сверхъестественной силы, которая, вполне возможно, таит в себе зло.
— Как же он с вами разговаривает, этот букварь? Вы слышите его шепот или голос? На что это похоже — на человеческую речь или на птичий крик? Или пищит, как мышь?
Дети молча переглядывались, не зная, как объяснить совершенно необъяснимое.
— У него нет голоса,— с важным видом ответил Омрыкай,— он немоговорящий. Эти знаки... буквы называются... рассказывают не для ушей, а для глаз, мы как бы глазами слышим то, что они нам рассказывают.
И, выхватив букварь из рук Пойгина, Омрыкай с усердием прочел несколько слов, обозначающих предметы, названия животных, в числе которых оказался и рэв — кит.
— Ну, рэв, и что? — прервал мальчика Пойгин.
— Ничего. Просто здесь букварь говорит знаками: «рэв»,— ответил Омрыкай, явно обидевшись, что его умение понимать букварь нисколько не оценено.— Я вот подальше с букварем поговорю, в самой его середине. Послушай...
Мальчик лихорадочно перелистал букварь, набрал полную грудь воздуха и прочел по складам внятно и четко, и еше с упрямством человека, который умеет постоять за себя:
— О-тец пой-мал ли-су. У ли-сы пу-шис-тый хвост.
— Постой, ты нагнал мне полную голову тумана,— несколько раздраженно воспротивился напору упрямого мальчугана Пойгин.— Чей отец поймал лису? Где он ее поймал? Когда?
Мальчик развел руками.
— Я не знаю, чей отец поймал лису,— досадливо сказал он.— Этого никто не знает.
— Зачем же в таком случае ваш букварь рассказывает глупости? Надо же знать, о чем говорить, если ты намерен сообщить какую-то серьезную весть. И потом, кто же не знает, что у лисы пушистый хвост? Разве ты не знаешь?
— Знаю,— угрюмо ответил Омрыкай.
— И еще я не могу понять: как это возможно слышать глазами? А ушами видеть тут вас не учат? Может, это верно, что вы все посходили с ума?
— Нет, ушами видеть нас еще не учили,— раскрасневшись от явной досады, ответил Омрыкай.— Разве ушами видят?
— Ну, если вы слышите глазами, то почему бы не видеть ушами?
— Не знаю, нам об этом тут еще ничего не говорили,— озадаченно ответил мальчик, подержав себя за уши, словно хотел удостовериться в их способности видеть.
Отворилась дверь, и кто-то крикнул, что пора на завтрак. Детей как ветром сдуло, осталась одна Рагтына.
— Куда они побежали? — спросил Пойгин, опять ласково дотрагиваясь до головы девочки.
— В камэтваран — в дом, где едят.
— Здесь есть и такой дом?
— Есть.
— А ты почему не побежала?
— Я соскучилась по тебе. Пойдем, будем вместе есть.
— Чем вас кормят? Оленя едите?
— Едим оленя, нерпу, рыбу. Много другой неизвестной тебе еды. Пойдем. Только не ешь соль.
— Разве бывает такая еда?
— Немножко ее сыплют в другую еду.
— Соль в еду? Они что, посходили с ума? Ох и не нравится мне все это,— скорее для самого себя, чем для девочки, сказал Пойгин.— Букварь рассказывает глупости, дети едят соль... У меня голова распухла от непонимания. Приеду в тундру... не знаю, что и рассказывать...
— Здесь хорошо! — тоном, не допускающим никакого сомнения, вдруг заявила Рагтына.— Здесь весело.
— Ну, если тебе хорошо, то я рад. Да, да, я очень рад,— снова погружаясь в мучительную задумчивость, сказал Пойгин.— Пойдем есть, посмотрю, чем вас кормят.
В доме для еды дети вовсю работали ложками и еще какими-то маленькими четырехзубыми копьями. Пойгин присел рядом с Рагтыной, заглянул в ее миску.
— Это называется рисовая каша,— смущенно, словно извиняясь за то, что вынуждена просвещать взрослого человека, объяснила Рагтына.— Попробуй. Вот котлеты.
Незнакомый вкус рисовой каши не произвел на Пойгина особого впечатления. Котлета, приготовленная из оленьего мяса, ему понравилась.
— Это, кажется, вкусно.
— Все говорят, что вкусно,— согласилась Рагтына,— только вот охоты к еде у меня меньше, чем у других.— И, горестно вздохнув, девочка добавила:—Что поделаешь, больная...
У Пойгина заныло сердце от жалости. Ничего не ответив девочке, он принялся наблюдать за русской женщиной, разносившей еду. Полное лицо ее было приветливым, а белая одежда и такой же белый, смешной формы малахай на голове излучали ту же чистоту, которая запала в память Пойгина, когда он оказался в жилище девочек. «Что ж, это хорошо,— отмечал он для себя.— Кайти тоже любит, чтобы чисто было. Уж ее полог всегда самый опрятный».
Заметив, как Рагтына, принявшись за котлету, ловко управляется с четырехзубым маленьким копьем, Пойгин спросил:
— Не боишься уколоться?
— Мы все уже привыкли,— ответила девочка.— Это вилка называется.
Желая удостовериться, всем ли нравится пища, Пойгин пошел между рядами деревянных подставок, застланных чем-то похожим на гладкую кожу.
— Ты здесь всегда наедаешься? — спросил он у Омрыкая.
Мальчик похлопал себя по животу и важно ответил:
— Я ем больше всех, потому что силач.
— Ну, ну, ешь, лишь бы не был голодным.
В дом для еды вошел Тин-лилет, строго всех оглядел, остановил взгляд на Пойгине, что-то сказал русской женщине. Та смутилась, развела руками. Не знал Пойгин, что речь шла о нем.
— Почему здесь посторонний человек? — спросил у поварихи дежурный по столовой, учитель Александр Васильевич Журавлев.
— Что я поделаю, если он пришел,— ответила повариха,— не могу же я его выгнать. Артем Петрович сердится, если мы неприветливы к чукчам.
Журавлев широко улыбнулся, и стало понятно, что строгость его напускная:
— Милая Анастасия Ивановна. Я сам могу страшно рассердиться по той же самой причине.
Журавлев говорил правду. На Север он поехал с жаждой согреть всем жаром своего сердца маленький народ, о котором прочел все, что было возможно. Он мечтал о романтике, о подвижничестве, в котором надеялся раскрыть, как ему думалось, недюжинные свои силы. В горячем воображении он сражался со злыми и коварными шаманами, шел сквозь пургу, чтобы спасти старика, который, не желая быть лишним ртом, согласился на добровольную смерть (об этом читал он в книгах), вступал в поединок с вооруженными до зубов американскими контрабандистами, которые все еще пытались подойти на шхунах к чукотским берегам.
К великому его сожалению, на культбазе пока ничего подобного не происходило, и он не знал, куда девать свою энергию.
«Тебе, Саша, надо почувствовать истинный героизм в обыкновенных буднях»,— внушал ему начальник культ-базы Медведев. «Я пытаюсь, Артем Петрович, но мне этого мало»,— искренне признавался Журавлев.
Медведева Александр Васильевич любил беззаветно, однако не пропускал ни одной возможности поспорить с ним и один на один, и на людях, стараясь показать свою независимость и принципиальность.
Журавлеву казалось, что начальник культбазы излишне осторожен, слишком педантичен; ему уже давно пора совершать рейды в самую глубокую тундру, куда попряталось кулачье да шаманы, а он непростительно медлит. Между тем он, Журавлев, готов хоть сейчас возглавить любой из самых дальних рейдов. В чукотских детишках Александр Васильевич не чаял души, искренне восхищался каждым из них, и они платили ему тем же.
Вот и сейчас Пойгин заметил, как доверчиво и влюбленно смотрели детишки на русского парня, которого он прозвал Тин-лилетом, с одобрением отмечая для себя, что у него веселое лицо, и совершенно непонятно — зачем он закрывает стекляшками глаза, если в них светится такая приветливость.
Улыбнувшись Пойгину, Александр Васильевич подошел к нему, сказал по-чукотски, правда, не столь чисто, как умел говорить Рыжебородый:
— Я рад видеть тебя гостем. Присядем и за едой поговорим. Мне совсем непонятно, почему ты отказался от нашего подарка, когда мы поднимали красный флаг в твою честь.
Пойгин сел за стол против учителя, внимательно посмотрел ему в глаза, откровенно сказал:
— Я еще не знаю, не заставит ли меня ветер ярости стрелять в вашу сторону.
Журавлев откинулся на спинку стула, изумленно воскликнул:
— Ого! Да ты, кажется, умеешь странно шутить.
— Что ж, будем считать, что я пошутил.
— Хотя ты и гость, но я должен сказать, что шутка твоя не понравилась мне. Ты бы лучше принял наш подарок и направил карабин против шаманов, если на то они тебя вынудят.
— Я сам шаман.— Помолчав, Пойгин уточнил со значением: — Белый шаман.
Окончательно сбитый с толку, Журавлев медленно протер носовым платком очки, стараясь, чтобы лицо его выглядело сурово и мужественно. Вытащил трубку, которую пока еще никогда не курил, замедленным жестом сунул в рот и, снова вынув, сказал:
— Шаман есть шаман. Думается мне, что ты на себя наговариваешь.
Журавлев не вошел, а ворвался в кабинет начальника культбазы с видом воинственным и развеселым.
— Что, Саша, не удалось ли тебе задушить в схватке белого медведя? — пошутил Артем Петрович.
— У меня состоялся странный разговор с нашим гостем. Он так откровенно объяснил, почему не принял карабин в подарок, что я опешил...
— Ну, уж так и опешил. На тебя совсем непохоже.
— А что, если он и вправду шаман?
— Вполне возможно.
— И мы закатили в его честь подъем флага?
— Закатывают банкеты, Саша.
— Согласен, выразился неудачно...
— Уверяю тебя, что это тот шаман, с которым надо сражаться не оружием, а добротой...
— Боюсь, что это похоже на баптистскую проповедь.
— Что, что?!
— Извините, Артем Петрович, вы знаете, как я вас уважаю, даже люблю. Но я все чаще и чаще перестаю вас понимать.
— Поймешь, поймешь, Саша. Не зря же я взял тебя в свой культотряд. Обаяние твое, беззаветность комсомольская при тебе останутся, а от чрезмерного максимализма постепенно освободишься. Переболеешь...
— Понимаю, вы хотите сказать, что у меня корь или скарлатина.
— Может быть, может быть, Саша.— Медведев вышел из-за стола, по-отечески положил руки на плечи Журавлева.— Но излишний твой максимализм может наделать немало беды. Пойми, мы находимся в такой обстановке, когда малейший наш неверный шаг, неловкий поворот наносит раны. Вот так, дорогой Саша. Не торопись объявлять войну нашему шаману. В жизни все гораздо сложнее. Кстати, займись чукотским языком посерьезнее. У тебя неправильно звучат «к» и «л». Чукчи «л» произносят мягко и чуть с пришипом.
— Хорошо, буду произносить «л» с пришипом,— напряженно думая о чем-то своем, сказал Александр Васильевич. Вскинул голову, бесстрашно глядя в глаза начальника культбазы:—А почему вы так быстро объявили войну Ятчолю? Вы прогнали с работы истопника Ятчоля, человека, который действительно тянется к нам, а в честь неведомого человека, возможно враждебного нам, подняли флаг...
— Ведом, очень даже ведом для меня этот человек,— Артем Петрович поманил Журавлева к себе пальцем с лукавым видом.— Скажу тебе по секрету. Вчера чуть ли не всю ночь я провел с ним у костра.
— У какого костра? Вы же никуда не уезжали.
— Верно, не уезжал. Гость не решился заночевать в незнакомом для него русском жилище, заявил, что будет спать у порога. Вот я и предложил разжечь костер. И мы его разожгли почти у самого порога.
Александр Васильевич вдруг расхохотался:
— Оригинально! О-очень оригинально. За это я, наверное, и люблю вас, за все новые и новые неожиданности в вашем характере. Впрочем, не только за это...
В кабинет вошел с крайне взволнованным видом Ятчоль. Прижав малахай к груди, он выпалил:
— Я видел шаман Пойгин! Плёка Пойгин. Очень сильно шаман Пойгин!
Медведев улыбнулся Журавлеву:
— Вот и еще один борец с шаманами.
— А если он прав?
— Прав я, Саша. Прав не только потому, что прогнал Ятчоля за пьянство...
— Вообще-то, конечно, он мог нам и пожар устроить.
— Вот, вот, пожар,— подтвердил Медведев в какой-то глубокой сосредоточенности.— Но дело не только в этом. Я его уволил за двоедушие, за холуйство. Нам, дорогой Саша, не нужны угодливые людишки, не нужны марионетки, нам нужны равные среди равных. И это не просто громкая фраза, в этом наша суть. Ради этого я лично подался на край света, полагаю, что и ты тоже...
— Да, в этом вы можете быть уверены.
— Уверен, вполне уверен, Саша.
А Пойгин продолжал постигать порядки в стойбище Рыжебородого. После завтрака он пошел вслед за детьми и оказался в другом деревянном вместилище, где учили их разгадывать тайну немоговорящих вестей. Дети разместились за деревянными подставками, которые они называли партами, разложили перед собой буквари. Едва протиснувшись, сел за одну из парт и Пойгин.
Когда вошла учительница — жена Рыжебородого, то все дети встали и на ее слова ответили каким-то единым дружным возгласом. Пойгину еще не приходилось слышать, чтобы сразу много людей произносили одно и то же слово. Потом учительница еще что-то сказала, и дети, видимо ей повинуясь, сели, раскрыли буквари. Учительница подошла к черной доске и принялась вычерчивать куском белой глины какие-то знаки; оставляла следы на доске, будто куропатка на снегу, и усердно что-то объясняла. Голос ее был приветливым, а глаза, похожие на частички синего неба или синей воды спокойного моря, лучились добротой и каким-то особенным желанием раскрыть тайну белых знаков; она так старалась, что, казалось, готова была вынуть собственное сердце, только бы поскорее догадались дети, что она хочет им объяснить. Разговор ее на чукотском языке звучал порой очень смешно, однако все слова можно было понять, беда была лишь в том, что Пойгин не мог уразуметь их смысла. Его изумляло, что дети все-таки учительницу понимали, отвечали на ее вопросы, зачем-то высоко поднимая перед этим руку. Особенно старался Омрыкай. Он чаще всех поднимал руку, порой привставал, на лице его отражались мольба и упрямство. И учительница, видимо, поняла, что происходит с мальчиком, пригласила его встать рядом с собой, передала ему кусочек белой глины, сказав при этом:
— Напиши: мама шила рукавицы.
Омрыкай, высунув язык, принялся вычерчивать на черной доске знаки с таким усердием, что белая глина крошилась в его пальцах. Дети смеялись, улыбалась и учительница, советовала не слишком надавливать белой глиной на доску. Наконец Омрыкай оставил следы на доске намного крупнее, чем это делала жена Рыжебородого,— будто медведь косолапый прошел. И странно, по мнению учительницы, Омрыкай сумел этими знаками сообщить весть, что чья-то мама шила кому-то рукавицы.
— А не можешь ли ты, Омрыкай, сообщить белыми знаками, что я приехал к вам в гости? — спросил Пойгин, покидая тесную деревянную подставку и садясь в угол на корточки. Омрыкай обескураженно развел руками, очень раздосадованный тем, что его попросили сделать нечто пока для него непосильное.
— Я лучше тебе сообщу весть о том, что брат убил зайца,— сказал Омрыкай, отчаянно пытаясь доказать, что он здесь один из лучших знатоков разговора для глаз, в котором совершенно необязательны уши.
— Зачем мне твой заяц, гоняйся за ним сам вместе с твоим братом,— шутливо сказал Пойгин, раскуривая трубку.— Ты мне сообщи именно ту весть, о которой я тебя попросил.
— Он еще не может этого сделать,— с улыбкой сказала жена Рыжебородого.— Я это сделаю сама. Вытри, Омрыкай, тряпкой доску и садись на место.
Мальчик принялся уничтожать следы на черной доске влажной тряпкой с таким старанием, что дети опять рассмеялись, кто-то даже пошутил:
— Пыхтит так, будто моржа из моря на берег вытаскивает.
И когда Омрыкай сел на место, учительница взяла кусок белой глины и сказала:
— Весть эта будет выглядеть так.
Пойгин, не донеся трубку до рта, напряженно следил за тем, как возникали на черной доске белые знаки.
— Ну вот, а теперь я раскрою тайну знаков этой вести, прочту написанное. Слушай, Пойгин, слушайте дети,— торжественно объявила жена Рыжебородого и медленно, внятно прочла: — Пойгин приехал к нам в гости.— Помолчала, как бы любуясь произведенным впечатлением, и сказала: — Я могу кое-что еще и добавить.
И опять Пойгин не донес трубку до рта, наблюдая за тем, как учительница вычерчивала новые белые знаки.
— Слушайте, вот тут я сообщаю: Пойгин очень желанный для нас гость, потому что он честно живущий человек.
Пойгин встал, напряженно вглядываясь в доску издали, потом медленно подошел к ней вплотную, потрогал знаки рукой и спросил очень тихо, как обычно бывает, когда хотят узнать тайну:
— Какие знаки здесь обозначают мое имя?
Жена Рыжебородого подчеркнула несколько плотно стоящих рядом друг с другом знаков.
— Вот это слово обозначает твое имя.
Пойгин пересчитал все знаки, дотрагиваясь до каждого из них пальцем, и, одолевая непонятный страх, смущенно улыбнулся:
— Значит, мое имя состоит из шести знаков. Почему ты полагаешь, что я честно живущий человек?
— Я чувствую и все мы тут чувствуем, что ты пришел с добром, что ты хочешь узнать, как здесь живется детям, волнуешься за них.— Учительница показала широким жестом на детей.— Вот потому я и догадалась, что ты добрый и честно живущий человек.
— Конечно, тут можно кое о чем догадаться,— раздумчиво согласился Пойгин.— Хотя можно и ошибиться. Мне приятно, что ты так думаешь обо мне. Не затянешься ли из моей трубки?
Пойгин помнил, что говорил Рыжебородый про табак, но согласиться с ним не мог: трубка есть трубка, ее курят и мужчины, и женщины, она согревает своим теплом всех, кто предрасположен к мирной беседе.
Жена Рыжебородого какое-то время помедлила и вдруг с отчаянной решимостью приняла трубку, вдохнула дым и закашлялась до слез. Дети сначала испугались, но когда учительница засмеялась —ответили ей облегченным вздохом, а затем дружным смехом. И было видно по их лицам, как они благодарны учительнице за приветливое отношение к гостю, как они, пожалуй, даже любят ее. Смеялась учительница, смеялись дети, рассмеялся наконец и Пойгин, думая о том, что за действиями и словами этой синеглазой женщины, кроме добра, пожалуй, ничего другого не кроется, и вряд ли здесь возможно проявление затаенных злых помыслов.
С этим чувством и вышел Пойгин на волю, у входа повстречался с Рыжебородым:
— Твоя жена приняла мою трубку. Белыми знаками на черной доске она сообщила очень приятную для меня весть, что я дорогой здесь гость и что я честно живущий человек.
— Это истинная правда! — обрадованно воскликнул Рыжебородый.—Надеюсь, ты расскажешь в тундре, чтобы все знали, как мы умеем понимать хороших людей, пусть все едут к нам посмотреть, как мы живем.
И опять холодок настороженности вселился в душу Пойгина: нет ли в словах Рыжебородого хвастовства и еще чего-то такого, что рождает злые помыслы? А может, кроме всего прочего, еще и потому не понравились слова Рыжебородого Пойгину, что он пока и в самой малой степени не представлял, с какими вестями предстанет перед главными людьми тундры? Не лучше ли будет, если он ничего им не скажет: пусть приезжают сами и все постигают собственной головой, а уж потом он выскажет свое мнение. Но каково оно, его мнение, что надо думать ему обо всем увиденном?..
С этой мыслью Пойгин ходил по культбазе до самого вечера, приглядываясь к каждой мелочи, заглянул даже в деревянное вместилище, где, как рассказали дети, их моют с ног до головы теплой водой. Пойгин и сам хотел бы ощутить теплую воду на собственном теле, но что-то смущало и даже пугало его: детишкам это, может, и позволительно, для них это вроде бы забава, а как он, взрослый человек, разденется догола и станет обливать себя водой?
Когда в стойбище Рыжебородого было все осмотрено, Пойгин все-таки решил заглянуть в ярангу Ятчоля и заночевать у него. Неплохо было бы высушить одежду и обувь после трех ночевок, проведенных в снегу. К тому же Пойгин оказался настолько переполнен впечатлениями от всего увиденного и услышанного, что надо было хоть немного прийти в себя в привычной обстановке. Не помешает, пожалуй, послушать и Ятчоля, хотя и нет особого смысла ждать от него серьезных и правдивых вестей.
Ятчоль встретил Пойгина возле своей яранги возгласом искреннего изумления:
— Ка кумэй! Ты откуда здесь взялся?
Не знал Пойгин, что Ятчоль еще с утра заприметил, кто прибыл из тундры, и что на совести бывшего соседа уже есть на него донос.
— Приехал посмотреть, что происходит в стойбище Рыжебородого, хочу понять здешнюю жизнь.
— Заехал бы прямо ко мне, я бы тебе рассказал...
— Не мог я надеяться, что ты обрадуешься моему появлению.
— Нет, ты не прав, Пойгин! Я буду очень рад твоему появлению в моей яранге. И Мэмэль тоже будет рада. Пойдем поскорее в полог, я буду угощать тебя бражкой.
— Что такое бражка?
— Это такая веселящая жидкость. Научил меня готовить ее Кулитуль из берегового стойбища Волчья голова.
— Знаю я Кулитуля, любит он ходить с дурной головой, кричать на всю вселенную. Боюсь я вашей веселящей жидкости, да и не очень хочу веселиться.
— Почему же так? Наверно, не понравились тебе порядки в стойбище Рыжебородого? — хитро вильнув узенькими глазами, поинтересовался Ятчоль.— Мне самому здесь многое не нравится, пойдем поскорее в полог, я обо всем расскажу. И почему покинул стойбище Лисий хвост, расскажу.
Пойгин не стал отвечать на вопрос Ятчоля, а тот болтал без умолку:
— Сюда много приезжает и морских, и оленных людей посмотреть на культпач, послушать, что тут говорят о новых порядках. А я вот, видишь, перекочевал сюда, стал хозяином огня всех деревянных жилищ, делал там теплоту. Без меня они все померзли бы, как букашки. Теперь отказался быть хозяином огня, надоело мне делать им теплоту, опять стал охотником.
Пойгин слушал Ятчоля с едва приметной усмешкой и думал о том, что предстоит нежеланная ночевка бок о бок с лживым человеком и что лучше было бы опять переночевать в снегу или в деревянном жилище Рыжебородого. Но Ятчоль уже тащил его за руку в ярангу.
Мэмэль встретила Пойгина радостным возгласом:
— О, ты пришел! Если бы ждала, хотя бы немного прибрала в пологе.
Пойгин давно знал, насколько Мэмэль неряшлива, и ничего не ответил, выбирая место, не столь захламленное шкурами, посудой и еще какими-то странными предметами.
— Это вот называется бочонок, в нем возникает веселящая сила бражки,—пояснил Ятчоль.
Мэмэль спешно надевала на себя свои украшения. На ней была матерчатая одежда пришельцев, только очень засаленная, так что трудно разобрать ее цвет.
— Видишь, как она себя украшает?—лукаво спросил Ятчоль, кивнув в сторону жены.— Она всегда хотела тебе понравиться, а ты не желаешь этого понять.
— Ничего, сегодня поймет,— многозначительно сказала Мэмэль, кидая кокетливые взгляды на Пойгина.— Попробует веселящей жидкости и поймет.
Пойгин наклонился к бочонку, понюхал его и так сморщился, что Мэмэль расхохоталась.
— Никогда еще я не знал такого дурного запаха,— сказал Пойгин, отодвигаясь от бочонка.— Если это так скверно по запаху, то как же будет на вкус? Наверно, очень противно.
— Сейчас попробуем! — все более возбуждался Ятчоль, предвкушая веселье.—Прибери, Мэмэль, хоть немного в пологе и дай нам чаю и нерпичьего мяса.
Чай Пойгин пил с огромным наслаждением, блаженно закрывая глаза. Его клонило ко сну: сказывались три ночи, проведенные в снегу, где сон был не столь уж и крепким.
— Если ты приехал сюда затем, чтобы опять перекочевать на берег, то лучше уходи от этого места как можно дальше,— советовал Ятчоль, протягивая трубку Пойгину.— Шаманов здесь очень не любят. Рыжебородому все равно, какой ты шаман —белый или черный, для него ты просто шаман.
— Я слыхала, шаманам будут отрубать руки, чтобы не могли колотить в бубен, и отрезать языки, чтобы не могли произносить заклинания,— округлив глаза, сообщила жуткую весть Мэмэль.— Русские только прикидываются добрыми. Чугунов запретил торговать Ятчолю, все перестали брать у нас хоть что-нибудь в долг. Совсем обессилил Чугунов Ятчоля. А Рыжебородый прогнал Ятчоля от печей, не велит ему быть хозяином огня.
Ятчоль возмущенно посмотрел на жену, наболтавшую лишнего.
— Я сам ушел!—сердито сказал он.— Если голова твоя глупа, как у нерпы, то и молчи.
— Это твоя голова не имеет ума, как болотная кочка!— вскричала Мэмэль. Пухлые щеки ее стали еще краснее, а в глазах бушевало негодование.— Когда ты был хозяином огня, нам было хорошо, мы ели всякую вкусную еду пришельцев. Теперь жди, когда ты притащишь нерпу с моря.
— Да, плохо, совсем плохо стало,— пожаловался Ятчоль Пойгину, стараясь не обращать внимания на сварливую жену.— Ухожу в морские льды каждый день, ищу нерпичьи отдушины, а их нет, ушла куда-то нерпа.
— Это ты каждый день уходишь в морские льды? — со злой насмешкой спросила Мэмэль.— Да ты все спишь и спишь, как медведь в берлоге.
Пойгин слушал перебранку хозяев яранги и думал о Кайти. Разве она позволила бы себе разговаривать с мужем вот так неуважительно? Как давно он ее не видел. Правда, прошло всего несколько суток, а можно подумать, что с тех пор уже посетило землю солнце и опять укочевало в другие миры, оставив людей один на один с луной на долгую зиму.
— Значит, Рыжебородый не стал вашим другом? — дознавался Пойгин, стараясь понять, каков же в конце концов этот человек.
— Зачем нам такой друг! — сварливо воскликнула Мэмэль.— У него борода, как у кэйнына, и все тело в волосах, так что еще неизвестно, человек ли он, может, кэй-нын, обернувшийся человеком.
— Да какой он кэйнын, обыкновенный человек,— вяло возразил Ятчоль, не желая в своем представлении наделять Рыжебородого сверхъестественной силой.— Давайте лучше поскорее выпьем бражки.
А Пойгин думал о своем: если нет у Ятчоля дружбы с Рыжебородым, то это многое объясняет, тут можно прийти к благоприятному выводу. Выходит, совсем не случайно и то, что Ятчоля все-таки понял русский торговый человек...
— Зачем безбородый пришелец носит вторые стеклянные глаза?— спросил Пойгин, наблюдая, как выворачивает Мэмэль для просушки его торбаса.
— Я так думаю, что носит он их для туману,— объяснил Ятчоль, откупоривая бочонок. — Я как-то сам надел на нос эти стекляшки, и сразу передо мной появился туман.
— Зачем для глаз человека туман, если он лучше всего видит при солнце? — спросил Пойгин, не очень веря тому, что сказал Ятчоль.
— Кто их поймет, этих пришельцев. У них все наоборот. Это я понял давно, еще когда приплывали к нам американцы из-за пролива на шхунах. Людям, к примеру, полагается сначала попить чаю, потом поесть мяса и опять попить чайку. Однако они пьют чай только после еды.
— А женщины зачем-то закрывают грудь, а ноги оголяют до самых коленей,— поделился и Пойгин своим наблюдением о странностях пришельцев.
Пробку Ятчоль вытаскивал из дыры бочонка с крайней осторожностью, время от времени прикладывая ухо к нему.
— Мэмэль, где кружки? — закричал он, тараща глаза.
Мэмэль торопливо поставила перед мужем три железные кружки. Резкий незнакомый запах заставил Пойгина отшатнуться. Из бочки, пенясь, хлынула темная жидкость, проливаясь на шкуры.
— Подставляй кружки!— закричал Ятчоль, обращаясь к жене. — Видишь, как зря уходит веселящая сила! Кастрюлю, лучше кастрюлю подставь!
Наконец кружки были наполнены. Одну из них Ятчоль протянул Пойгину и просительно сказал:
— Ты выпей, не бойся. Я хочу, чтобы веселящая сила обезвредила духа вражды между нами.
Ятчоль и Мэмэль опорожнили кружки, не переводя дыхания. Пойгин отпил всего глоток и так сморщился, что Мэмэль опять расхохоталась.
— Не могу. Дайте сначала поесть как следует мяса—попросил Пойгин, отставляя кружку в сторону.— Я не успел сегодня увидеть русских шаманов. Верно ли, что они умеют изгонять из людей болезни?
Ятчоль приложил руки к животу, чему-то засмеялся.
— У меня сильно разболелся живот. Пришел к доктору— так называют здесь пришельцы своих шаманов. Он сидел во всем белом, положил меня на белую подставку, велел спустить штаны. Потом стал мять руками мой живот. Я от щекотки сначала смеялся, потом закричал. Он подумал, что я кричу от боли, схватил вот такой большущий нож и говорит: потерпи немножко, я сейчас вырежу болезнь из твоего живота. И потом воткнул в меня нож по самую рукоятку.
— Да врет, врет он! — замахала обеими руками Мэмэль на мужа. — Он однажды пришел и сказал, что доктор отрезал его детородный предмет. Я сначала немножко пожалела, а потом стала смеяться. Так он едва меня не убил!
Ятчоль выпил еще одну кружку веселящей жидкости, потребовал, чтобы то же самое сделал и Пойгин. Отпив несколько глотков бражки, Пойгин какое-то время старался понять, в чем причина ее опьяняющей силы. Так и не поняв, отпил еще несколько глотков.
— Эта бражка не из мухоморов ли приготовлена? — спросил он.
Пойгин все собирался испытать сверхъестественную силу особого племени мухоморов. Он верил, что каждый мухомор способен головой рассекать корни деревьев, крушить в куски камни и даже скалы. Иногда Пойгин присаживался у мухомора, разглядывал его красную с белыми пятнами голову, разговаривал с ним, как с живым существом, стараясь задобрить на тот случай, если решится проглотить кусочек его тела.
Пойгин верил, что мухомор способен увести на какое-то время человека, проглотившего кусочек его засушенной ножки, в Долину предков. Он знал одного белого шамана, который хотел встретиться с братом, добровольно ушедшим к верхним людям. Шаман заглатывал тело мухомора, и к нему вскоре являлись одноногие обрубки в виде человечков, брали его под руки и уводили в Долину предков самыми страшными тропами. Его встречали в пути горные обвалы, глубокие пропасти, болотные топи; но самое страшное происходило, когда одноногие человечки толкали его в огонь, в кипящий котел, бросали на острые копья, поставленные торчком. Слишком много заглатывать тела мухомора нельзя, потому что в Долину предков уйдешь, а оттуда уже не вернешься. Белый шаман возвращался и потом рассказывал о своих злоключениях в страшном пути.
Вот почему Пойгин, не совсем в шутку, задал Ятчолю еще один вопрос:
— Не выйдет ли так, что бражка твоя толкнет меня в кипящий котел или в пропасть, где живет огромная черная птица с огненными глазами и железным клювом?
— Не бойся,— успокоил Пойгина Ятчоль,— моя бражка не из мухоморов. Я ее готовлю из муки и сахара. Иногда я в нее бросаю немного табаку. На этот раз я не бросал табак, мало осталось для трубки. Жаль, не настоящая бражка получилась, что-то не разбирает меня ее веселящая сила... — Толкнув Мэмэль в бок, потребовал: — Дай нам еще мяса нерпы, угощай гостя как следует! Мы сегодня уничтожим духа нашей вражды.
Пойгин почувствовал, что на него накатывает волна великодушия и доброты, ему подумалось, что Ятчоль искренне желает с ним помириться. Выпив еще одну кружку веселящей жидкости, Пойгин растроганно сказал:
— Я согласен, давай уничтожим духа нашей вражды. Я, может, снова вернусь на берег. Возьму Кайти и поставлю свою ярангу рядом с твоей.
— Не надо Кайти! — капризно потребовала Мэмэль. — Я не люблю твою Кайти. Я лучше ее.
Пойгин нахмурился, обиженный за Кайти, сказал Ятчолю:
— Упрекни свою жену за плохие слова о Кайти. Упрекни. Иначе я покину ваш очаг.
Ятчоль ткнул в сторону жены пальцем, с трудом поднял отяжелевшие веки.
— Мэмэль, я тебя упрекаю! Ты не должна обижать нашего гостя. Дай нам лучше еще мяса нерпы.
— Ладно, я доволен,— сказал Пойгин, благодарно глядя на Ятчоля.— Мне хорошо, что дух вражды покидает нас. Я белый шаман. Я не хочу никому зла.
Ятчоль вскинул голову, какое-то время с откровенной ненавистью смотрел на Пойгина и вдруг зло засмеялся.
— Вот за это тебе пришельцы и отрубят руки, отрежут язык и, может, еще и выколют глаза, чтобы ты не видел солнца.
Изумленный Пойгин не мог поверить своим ушам: человек, который только что хотел изгнать духа вражды, вдруг опять заговорил как враг, даже налились кровью его глаза.
— Почему ты опять стал злой? — с величайшим недоумением спросил Пойгин.
— Ты всегда побеждал меня, и люди смеялись надо мной. Теперь я хочу победить тебя! Я скажу Рыжебородому, что ты шаман, пусть он выколет тебе глаза.
Пойгин хотел заявить, что он немедленно покидает очаг Ятчоля, но волна великодушия утопила его в море доброты:
— Я знаю, ты шутишь, Ятчоль, Рыжебородый совсем не злой. Я видел его. Я сидел с ним целую ночь у костра.
— Я подожгу его дом! Почему он обидел меня? Почему? — Ятчоль приблизил свое лицо почти вплотную к лицу Пойгина.— Он сначала сделал меня хозяином огня. Я гордился этим. Он сам сказал, что я хозяин огня, учил разжигать печи. Потом сказал, чтобы я на расстояние одного выстрела не подходил ни к одной печке...
— Значит, ты что-то делал не так...
— Это я, я делал не так?
Мэмэль попыталась оттащить Ятчоля от Пойгина, боясь, как бы он не стал драться. Прильнув к Пойгину так, как это может сделать лишь женщина, она сказала голосом, размягченным необоримым желанием понравиться гостю:
— Я лучше, лучше твоей Кайти.— Почувствовав, что Пойгин пытается отстраниться, она добавила обиженно: — Ты всегда смотрел на меня так, будто я тень или туман. А я не тень и не туман, вот приложи сюда руку...
Ятчоль, не обращая внимания на явные попытки жены соблазнить Пойгина, наливал из бочонка в кастрюлю бражку. Затем попытался разлить ее по кружкам. Плеснув на шкуры, принялся пить прямо из кастрюли.
— Вот увидишь, я подожгу его дом,— опять вернулся он к угрозам Рыжебородому.
— Ты сказал, что твоя бражка имеет веселящую силу, а почему стал такой злой?..— печально спросил Пойгин, чувствуя, как у него непривычно закружилась голова.
— Я не могу веселиться, когда ты рядом. Я всегда ненавидел тебя!
— Э, выходит, у твоей бражки сила злобная. Когда ты не был пьяный, ты говорил добрые слова, был рад, что я пришел к твоему очагу.
— Я не был рад. И Мэмэль не была рада.
— Нет, я очень рада! — пьяно покачиваясь, возразила Мэмэль.— Я всегда рада видеть его...
Мэмэль говорила правду: Пойгин давно вызывал в ней желание казаться самой красивой женщиной. Она ловила его взгляды, ждала, когда он ответит на ее улыбку, ревновала к Кайти. Если существовал на свете мужчина, который являлся ей во сне,— так это был Пойгин. Но странно, он редко останавливал на ней взгляд, а если и смотрел на нее, то как на пустое место.
— Ну, если рада, то можешь спать сегодня с ним! — Ятчоль хотел было плеснуть в Пойгина бражкой, но раздумал, выпил ее.— Можешь спать с ним. Я поеду в тундру, буду спать с Кайти. А ты, глупая нерпа, мне надоела.
Волна великодушия постепенно покидала Пойгина. Ему вдруг стало очень обидно за Кайти, за себя. Можно было бы немедленно уйти из яранги Ятчоля, но Мэмэль вывернула всю его одежду, чтобы просушить. «Буду молчать»,— решил он. С ним случалось иногда такое, он мог молчать по нескольку суток, если в его душу вселялась обида.
Расстелив наваленные как попало оленьи шкуры у стенки полога, он лег лицом вверх, закрыл глаза. Ятчоль какое-то время грозился уже поджечь всю вселенную, поскольку по-прежнему считал себя хозяином огня, потом затих, внезапно сморенный беспробудным сном.
Мэмэль, насколько было возможно, прибрала в пологе. Она хотела создать хоть какой-то уют, надеясь расположить к себе Пойгина. Он должен сегодня всю ночь принадлежать ей, ей, ей! А Ятчоля даже рев умки у самого его уха не разбудит. Томимая чувственной силой, она почти сорвала с себя засаленное платье и, склонившись над Пойгином, какое-то время смотрела ему в лицо, тяжело дыша. Тот лежал словно мертвый, не открывая глаза. Мэмэль судорожно ощупала лицо Пойгина, жадно вдыхая запах его тела, коснулась грудью его груди. Пойгин вдруг резко поднялся, глядя не столько на Мэмэль, сколько сквозь нее, словно она действительно была сотворена не из живой плоти, а из тумана.
— Ты почему опять смотришь на меня и не видишь меня? Ты хочешь Кайти увидеть? Так нет, нет здесь ее, нет! Я лучше, лучше ее!
— Уйди, ты мне противна,— сказал Пойгин и снова уронил голову на шкуры, закрыв глаза.
Мэмэль уткнула голову себе в колени и заплакала. Пойгин по-прежнему лежал неподвижно, казалось, что он и дышать перестал.
И вдруг Мэмэль, погасив светильник, ударила обеими ладошками по груди Пойгина и зло сказала ему прямо в лицо:
— Ты не живой. Ты не из тела, а весь из камня. Не зря говорят, что ты не способен на детородный восторг!
Одолевая головокружение, Пойгин приподнялся.
— Не способный? — вымолвил он с яростью.— Я не способный?!
И засмеялась Мэмэль от злорадства и счастья, опрокинутая на шкуры. Она смеялась и плакала, не в силах поверить, что Пойгин теперь знает, из чего она создана. Нет, она не тень, она не из тумана, она из горячего, живого тела. Мэмэль плакала и смеялась и так бурно дышала, словно хотела, чтобы все сущее в этом мире знало, что с ней происходит.
Тяжким было утро для обитателей яранги Ятчоля. Особенно страдал сам Ятчоль. Прикладывая руку ко лбу, он качал по-медвежьи головой и глухо не то стонал, не то рычал. У Пойгина было мутно не только в голове, но и на душе. Он ненавидел Мэмэль, еще больше — самого себя.
Мэмэль готовила завтрак, украдкой поглядывая на Пойгина. Во взгляде ее было больше тревоги, чем торжества победительницы: она боялась, как бы Пойгин чем-нибудь не унизил ее — это могло умалить ее победу. Мэмэль понимала, что заслужить благосклонность Пойгина очень трудно и лучше стараться ничем не напоминать ему о случившемся.
— Ты с кем спала эту ночь? — вдруг грубо спросил Ятчоль, переводя полный подозрения взгляд с жены на Пойгина.— Я тебя спрашиваю, глупая нерпа!
Пойгин вкладывал травяные стельки в свои просушенные торбаса. Засунув руку в один из торбасов, он замер, мучительно ожидая, что ответит Мэмэль.
— Уходила в море, чтобы найти себе моржа! — с вызовом ответила Мэмэль, вырывая из рук Пойгина торбас. Поправила в нем стельку и добавила: — Я хоть и глупая нерпа, но догадалась, что в этом пологе нет настоящих мужчин.
Ятчолю ответ жены настолько понравился, что он рассмеялся, затем сказал Пойгину:
— А я, будь Кайти рядом, не забыл бы, что пребываю в этом мире мужчиной.
Пойгин промолчал. Выпив кружку чая, он вяло съел кусок нерпичьего мяса, принялся обуваться.
— Ты почему молчишь? — спросил Ятчоль.— Обиделся? Ну, ну, обижайся. Я сам всю жизнь на тебя обижаюсь.
Пойгин и на этот раз промолчал. Он так и ушел из яранги, не сказав ни слова. Ятчоль не проводил гостя. Мэмэль выбежала из яранги, когда Пойгин был уже далеко. Она долго смотрела ему в спину, горько улыбаясь.
И чем дальше уходил Пойгин, тем сиротливее становилось ей, пожалуй, впервые в жизни она так остро почувствовала, что такое тоска.
Пойгин проведал собак, осмотрел упряжь, нарту, готовясь в обратный путь. Корма для собак оказалось мало, не было и для самого Пойгина никаких запасов, кроме небольшого кусочка плиточного чая. Была здесь фактория, однако, чтобы купить хотя бы плитку чая, требовались деньги. Где их возьмет Пойгин? Идти к Ятчолю за помощью? Нет, Пойгин ни за что такое себе не позволит.
Раскурив трубку, Пойгин присел на нарту, угрюмо задумался. Кажется, никогда еще не было у него на душе так плохо. Что он скажет, когда вернется в стойбище Эттыкая? Как будет вести себя с главными людьми тундры? Как он посмотрит в глаза Кайти после того, что произошло у него с Мэмэль? Зачем он пошел в ярангу Ятчоля? Лучше бы переночевал с собаками или уж в деревянном жилище Рыжебородого.

6

Пойгин сидел в безнадежном оцепенении. Скулила одна из собак, зализывая ранку на левой передней лапе. Пойгин присел на корточки перед собакой, оглядел рану, подул на нее; потом достал из походного нерпичьего мешка меховой чулочек, осторожно надел на лапу. Собака благодарно завиляла хвостом, улеглась в снежной лунке, свернувшись в комочек. Пойгин опять присел на нарту.
Услышав позади себя скрип снега от шагов человека, нехотя оглянулся: к нарте шел Рыжебородый.
— Выходит, ты заночевал у Ятчоля? — спросил Рыжебородый, внимательно вглядываясь в лицо Пойгина.— Я ждал тебя.
Пойгин промолчал, стараясь не встречаться со взглядом Рыжебородого.
— У тебя плохое настроение,— продолжал Рыжебородый, усаживаясь на нарту.— И я постарался бы этого не замечать, если бы не надеялся, что смогу тебе помочь. Я вижу, ты собираешься в обратный путь.
— Надо ехать,— скупо отозвался Пойгин.
— Путь твой, насколько я помню по твоему рассказу, в три перегона собачьей упряжки, с двумя ночевками в тундре. К тому же может случиться пурга.— Рыжебородый заглянул в нерпичью сумку, где находились остатки мерзлого оленьего мяса для собак.— Пищи для упряжки у тебя на одну кормежку, не больше.
— Да, не больше.
— Сейчас принесут нерпичьего мяса для собак на десять кормежек. Будет и для тебя в дорогу на десять дней чая, мяса, галет, сахару, табаку.
— У меня нет ничего, что я мог бы дать взамен.
— Может так случиться, что ты будешь провожать и меня в дальний путь. И ничего у меня не окажется взамен, кроме сердечной благодарности.
— Что ж, люди так и должны жить.
— Именно так,— согласился Рыжебородый.— Теперь пойдем ко мне пить чай. Омрыкай со своими друзьями снарядит твою нарту в дальний путь, он умеет это делать. Мы таким образом часто провожаем своих гостей, это наш обычай.
— Хороший обычай,— по-прежнему сдержанно ответил Пойгин, хотя на душе у него стало теплее.
Пил чай Пойгин с Рыжебородым в том же деревянном жилище, в которое он впервые вошел не далее вчерашнего дня. За столом они на этот раз сидели вдвоем. Когда Пойгин выпил третью чашку чая — почувствовал, что в голове стало светлее. Рыжебородый молча наблюдал за ним. Заметив, что Пойгин слабо улыбнулся, сказал:
— Бражку Ятчоля ты пил зря.
— Откуда знаешь, что я пил бражку?
— Я это увидел по твоему лицу. Не было бы для меня ничего печальнее, если бы ты стал таким же, как Ятчоль.
— Нет, я не хочу быть таким, как Ятчоль! — протестующе воскликнул Пойгин.
— У тебя есть друзья там, куда ты едешь?—думая о чем-то своем, спросил Рыжебородый.
— У меня есть жена Кайти. Ее и только ее очень хочу поскорее увидеть.
— Понимаю. А кроме жены?
— Есть там еще Гатле. С детства ему было предопределено быть женщиной, хотя он родился мужчиной. Плохо живет Гатле. Его почти никогда не пускают в полог. Лишь я да Кайти пытаемся тайно накормить и согреть его.
Рыжебородый грустно качал головой, разглядывая лицо Пойгина с выражением горького сочувствия.
— Враги у тебя там есть?
— Не знаю. Главные люди тундры хотели бы, чтобы я стал их другом.
Пойгину показалось, что у Рыжебородого есть к нему еще какой-то вопрос, но высказать его он не решался. «Ну ясно же, он человек, имеющий ум, и ему надо понять, зачем я нужен главным людям тундры».
— Ты хочешь знать, почему те, кто ушел в горы, хотят, чтобы я был с ними?
— Я рад, что ты угадал мои мысли.
— Всего я тебе пока не скажу,— после долгого молчания ответил Пойгин.— И когда приеду туда, им тоже не все расскажу о тебе.
— Почему?
— Не все в тебе понимаю. И все-таки, думается мне, ты совсем не такой, каким представляют тебя главные люди тундры.
— Каким они меня представляют?
— Человеком, вселяющим безумие в наших детей. Но я, кажется, догадался, что дети здесь стали не безумными... Тут что-то другое.
— Что именно?
— Пока не знаю. Мне надо понять, таит ли в себе злое начало тайна немоговорящих вестей... Черный шаман Вапыскат говорит, что в этом может быть только самое страшное зло.
— Вапыскат? Почему его так назвали?
— Потому что он весь в болячках. Кто-то наслал на него порчу.— Пойгин показал пальцем на бороду собеседника.— Не хотел говорить тебе, но, пожалуй, скажу. Вапыскат велел мне привезти хотя бы несколько волосков из твоей бороды.
— Зачем? Пойгин замялся.
— Ну, ну, говори. Я умру, если не узнаю, зачем понадобились волосы из моей бороды черному шаману,— пошутил Рыжебородый.
Пойгина озадачило столь легкомысленное отношение Рыжебородого к тому, что ему было сказано о намерениях черного шамана.
— Ты зря смеешься,— понизив голос, сказал Пойгин с таинственным видом человека, знающего всю степень опасности, нависшей над его собеседником.— Если Вапыскат заполучит хоть кусочек твоего ногтя, он нашлет на тебя порчу, и все твое тело покроется язвами.
Пойгин ждал следов невольного страха на лице Рыжебородого, но тот вдруг откровенно расхохотался.
— Ты на меня не обижайся,— попросил он, унимая хохот.— Я над черным шаманом смеюсь. Я готов отстричь клок своей бороды и передать ему.
Рыжебородый отыскал ножницы, отхватил клок своей бороды.
— Вот, на, возьми. Хватит? Я могу и больше, да боюсь, жена разлюбит,— продолжал он шутить самым легкомысленным образом. — Я сейчас заверну эти волосы в бумагу. Вот так. На, передай мой подарок черному шаману, страдающему от болячек. Пусть насылает на меня порчу. А я попытаюсь с помощью докторов вылечить его болячки, если он на то согласится. Пусть приезжает, и мы устроим наш поединок! Я к нему с добром, а он ко мне со злом, посмотрим, за кем будет победа.
Пойгин принял завернутые в бумагу волосы, не зная, что с ними делать.
— Нет, я это не возьму,— наконец решительно сказал он,— хотя ты мне и не друг, но, наверно, все-таки и не враг. Я не хочу, чтобы тело твое покрылось язвами.
— Нет, ты возьмешь! — весело настаивал Рыжебородый.— Я на тебя очень обижусь, если ты не исполнишь мою просьбу. Я вступаю в поединок с черным шаманом, понимаешь? Ты не можешь мне отказать, если я вступаю в поединок.
— Ну, если ты вступаешь в поединок, я передам,— не совсем уверенно пообещал Пойгин и спрятал волосы в кожаный мешочек для табака.— Пожалуй, надо отправляться в путь. Но мне очень хотелось бы повидать Рагтыну.
— Ты ее знаешь?
— Да, я ее лечил.
— Как?
— Я уводил ее к солнцу, просил в заклятьях солнечный луч проникнуть в ее сердце, изгнать немочь. Не помогло.
Рыжебородый опять грустно покачал головой и сказал:
— Да, она очень больна. Врач говорит, что у нее очень больное сердце. Девочка родилась с этой болезнью.
Пойгин резко наклонился к Рыжебородому, заглядывая в его лицо с острой надеждой:
— Если ты изгонишь немочь из ее сердца — я до конца поверю тебе. И тогда никто не заставит меня думать, что вы враги. Рагтына мне как дочь.
— Да, да, я понимаю.
От Пойгина не скрылось, что в глазах Рыжебородого, в самой их глубине, таились боль и тревога.
— Ну, так приедешь к нам на праздник настоящего человека? — перевел Рыжебородый разговор на другое.— Будут большие оленьи скачки.
— У меня нет своих оленей.— Пойгин раскурил трубку, хотел было предложить Рыжебородому, но, заметив его улыбку, рассмеялся.— Жена твоя заплакала от моей трубки.
— Вот и я боюсь заплакать,— пошутил Рыжебородый.
— А оленьих скачек у тебя не будет,— вдруг предрек Пойгин.
— Почему?
— У берега снег ветрами прибит, олени здесь не могут добывать ягель.
— Что ж, уедем в тундру.
— Я покажу тебе хорошее место, в долине Золотого камня, там можно устроить оленьи скачки,— пообещал Пойгин.— Это как раз на моем пути.
Рыжебородый обрадовался предложению гостя:
— Я готов поехать с тобой немедленно. Сейчас велю запрячь мою собачью упряжку.
Вход распахнулся, и Пойгин опять увидел сына Рыжебородого. Щеки мальчика румянились от мороза, синие, как у матери, глаза смотрели весело и приветливо.
— Мы вместе с Омрыкаем упаковали нарту,— сказал он по-чукотски.— Я хочу, чтобы в дороге нашему гостю была во всем удача.
Чукотские слова мальчик выговаривал плоховато, однако Пойгин догадался, о чем он сообщил.
— Спасибо тебе,— поблагодарил Пойгин. Мальчик смущенно заулыбался, что-то сказал отцу и
ушел.
Мог ли знать в ту пору Пойгин, кого он благодарил? Если бы ему кто-нибудь предсказал, что он увидел своего будущего зятя, что он когда-нибудь породнится с Рыжебородым— он только расхохотался бы, изумляясь нелепости такого предсказания...


7

Вторые сутки едет Пойгин, добираясь до стойбища Эттыкая, упрятанного в дальних отрогах Анадырского хребта. Вчера он простился в долине Золотого камня с Рыжебородым. Остановив упряжки против мыса, на котором возвышался каменный столб, прозванный Золотым, они разожгли костер, чтобы на прощанье попить чаю.
— Лучшее место для праздника найти трудно,— сказал Рыжебородый, оглядывая речную долину.
Пойгин в знак согласия кивнул головой и спросил, думая о своем:
— Что, если я не отдам волосы из твоей бороды черному шаману?
— Я на тебя обижусь.
— Могу ли я сказать, что ты делаешь вызов на поединок?
Рыжебородый помолчал, задумчиво разглядывая лицо Пойгина.
— Я хотел бы, чтобы Вапыскат знал, что это вызов.
— Тебе или неведом страх, или ты не знаешь силу шаманов.
— Я чувствую свою силу... Так они попрощались.
Бегут накормленные, отдохнувшие собаки, скрипят полозья нарты. Пойгина одолевает дрема. Седая стужа горбит его, как старика, сковывает тело, сковывает мысли. Время от времени в полусонной памяти всплывает худенькое лицо Рагтыны с синими обводами под печальными глазами. «Летом я вернусь в стойбище, — вспоминаются ее слова.— Ты приедешь к нам в гости, и мы опять пойдем в тундру, будем смотреть на солнце и ждать в небе лебединую стаю». Пойгин знает, что в стеклянной стыни зимнего неба, кроме ворона или сокола, никакой другой птицы не увидишь, но он вскидывает лицо, одолевая дрему, высматривает памятью лебединую вереницу. Вон те облака под луной, пожалуй, немного похожи на летящих лебедей. Когда облака исчезают, Пойгин опять роняет голову в полудреме, улыбается так, будто Рагтына с ним по-прежнему рядом. Если бы русские шаманы смогли выгнать немочь из ее сердца...
Бегут и бегут собаки. Морды их заиндевели, глаза поблескивают сквозь бахрому изморози. Пойгин останавливает нарту, обтирает морды собак от инея. И опять скрипят полозья.
Чтобы согреться, Пойгин долго бежал рядом с нартой. Любил он долгий, неутомимый бег. Случалось, что за весь перегон собачьей упряжки ни разу не садился он на нарту. Ему было знакомо чувство, когда сердце, казалось, готовое выскочить из груди, постепенно, как птица, переходило в ровный, ненатужный полет и грудь дышала глубоко и вольно. Тогда можно было и дальше бежать и бежать, словно бы догоняя самую светлую мечту.
Сейчас Пойгин мечтал о Кайти. Пока она далеко-далеко, где-то в горах, которые даже легкой синей тенью не намекают о себе в бескрайней подлунной дали. Но с каждым мгновением он все ближе, ближе к тому месту, где его ждет Кайти. Увидит он ее в конце третьего перегона, как раз тогда, когда люди спрячутся в полог для сна. Только бы никто ему не помешал увидеть Кайти! Только бы остаться с ней один на один в ее теплом, всегда таком опрятном пологе.
Когда Пойгин уезжал, Кайти созналась, что в ней зародилась новая жизнь. Значит, у них будет сын. А может, дочь. Закончится еще одна ночевка в снегу, а на следующую Пойгин уже будет лежать рядом с Кайти. Он положит руку на ее живот, будет слушать, как проявляет себя новая жизнь. Как тепло и светло ему всегда с Кайти! Она будет что-то нашептывать ему, а он, согревшись, начнет заново постигать ее не только глазами, слухом, но и вот этими ладонями, которым так жарко в рукавицах от бесконечного бега. Пойгин сорвал с себя рукавицы, вгляделся на бегу в ладони: они знали каждый изгиб тела Кайти, они были словно бы его вторыми глазами в непроницаемой тьме теплого полога.
Прибыл Пойгин в стойбище Эттыкая точно в то самое время, когда люди только что спрятались каждый в свой полог на ночь, вошел в ярангу Эттыкая и обмер, не увидев рядом с пологом хозяев маленького полога Кайти. Недоброе предчувствие подломило ноги Пойгина. Он присел на ворох шкур, потянулся за трубкой, чутко прислушиваясь к голосам в пологе хозяина. Вот, кажется, что-то сказал Рырка. А вот и послышался раздраженный голос Вапыската: значит, главные люди тундры все здесь. Будь они прокляты! Меньше всего хотел бы Пойгин видеть именно их. Ему нужна Кайти, Кайти и только Кайти! Где же Гатле? Он всегда ютился, как тень, в этом холодном шатре, подстилая шкуры где-нибудь в уголке, тщетно стараясь согреться. Где же он теперь?
Шкура, закрывающая вход в ярангу, шевельнулась, и привидением показался Гатле, жестом предложил Пойгину выйти из яранги. Тот бесшумно поднялся, пошел вслед за Гатле, вкрадчиво шагавшим к грузовым оленьим нартам.
— Где Кайти?!
Гатле трудно сглотнул, будто у него мучительно болело горло,и ответил:
— Они куда-то ее увезли.
— Кто увез?
— Вапыскат, — и, еще более понизив голос, Гатле добавил: — Я прислушивался, что говорят в пологе Эттыкая, но никак не мог понять, куда они упрятали Кайти.
— Я их перестреляю! — в бешенстве погрозил Пойгин.
— Будь благоразумен,— с печальной просительной улыбкой сказал Гатле.— Они могут убить тебя. Они тебя очень ждут. Думаю, если ты хоть чем-нибудь порадуешь их,— они скажут, где Кайти.
— Не знаю, смогу ли я их порадовать,— словно бы только для самого себя тихо сказал Пойгин.
— Будь осторожен,— опять попросил Гатле.— Вы с Кайти самые дорогие для меня люди. Если и надо еще пребывать мне в этом мире, то лишь для того, чтобы видеть и слышать вас.
Медленно, в глубокой задумчивости подошел Пойгин к яранге Эттыкая. Войдя в шатер, замер.
Чоургын полога поднялся, и Пойгин увидел голову Мумкыль.
— О, ты пришел! — громко воскликнула она и тут же спряталась. Голоса в пологе смолкли. Чоургын опять приподнялся, и на этот раз показалась голова Эттыкая.
— Наконец ты вернулся! Скорее входи в полог. Выбив снег из кухлянки тиуйгином, Пойгин забрался
в полог с видом мрачным и глубоко отчужденным. Здесь действительно были все главные люди тундры. Разомлевшие от чая и обильной еды, они лоснились потом и жиром. Молча разглядывал Пойгин каждого из них.
— Сними кухлянку и попей чаю,— наконец нарушил молчание Эттыкай, кивнув жене, чтобы подала чашку.
— Где Кайти? — стараясь сдержать ярость, спросил Пойгин.
— Сними кухлянку и попей сначала чаю,—уже повелительным тоном повторил Эттыкай.
Пойгин медленно стянул с себя кухлянку, принял из рук Мумкыль чашку крепко заваренного чая. Поглядывая зверовато на обитателей полога, остановил пристальный взгляд на Вапыскате. Тот какое-то время выдерживал его взгляд и вдруг принялся усердно чесать свои болячки на груди и боках.
— Зуд моих болячек говорит о том, что Пойгин не выполнил нашего повеления,— изрек он во всеобщей тишине.
— Где Кайти?! — уже не скрывая ярости, повторил Пойгин.
— Ты почему разговариваешь с нами таким громким голосом? — гневно спросил Рырка, высоко вскидывая голову.
— Кайти мы упрятали от Гатле,— притворно-ласковым голоском сказал Эттыкай.— Нам показалось, что она уж слишком его согревала в своем пологе. Я понаблюдал за всем этим и подумал: не станет ли моя вторая жена Гатле вторым мужем твоей Кайти? Или ты согласен, чтобы так было?
— Я спрашиваю, где Кайти?
— Ты почему не отвечаешь на вопрос Эттыкая? — раздувая от бешенства ноздри, спросил Рырка.
— Выгнать его отсюда! — взвился Вапыскат и снова принялся расчесывать свои болячки.
— Сначала мы все-таки послушаем, какие вести принес Пойгин,— примирительно сказал Эттыкай.— Видел ли Рыжебородого?
— Видел,— односложно ответил Пойгин.
В пологе опять установилась тишина, главные люди тундры с нетерпением ждали, что скажет Пойгин дальше. Но тот молчал.
— Ну?! Ты что, подавился мясом?! — Рырка отодвинул от Пойгина деревянное блюдо с олениной.— Или ревность помутила твой рассудок? Ты же знаешь, какого презрения достоин мужчина, если он способен на ревность. Я давно за тобой замечал...
— Помолчи! — оборвал Вапыскат Рырку.— Я хочу слышать Пойгина, а не тебя.
Рырка угрюмо опустил голову, скулы его, казалось, стали еще тяжелее.
— Я дотронулся до бороды главного пришельца,— зло улыбаясь, сказал Пойгин.— Схватил его за бороду и обжег руку...
— Покажи! — потребовал Вапыскат.
Пойгин протянул руку. Главные люди тундры, касаясь друг друга потными лбами, уставились на его ладонь.
— Твои слова лживые! — вскричал Вапыскат.
— Да, лживые, как оказалась лживой и твоя весть, что борода главного пришельца обжигает, как огонь. Я трогал ее. Это такие же волосы, как вот на голове Рырки.
Пойгин сделал движение, будто хотел дернуть за косичку на макушке Рырки.
— Ты лгун! Ты не был у Рыжебородого! — Вапыскат ткнул пальцем в сторону Пойгина.— Ты побоялся ехать на культпач.
— Не луна ли помогла черному шаману стать таким провидцем?
— Вы слышите? Это опять вызов!
— Да, я, белый шаман, посылаю тебе, черному шаману, вызов! И посрамлю тебя. Увидишь, что в своем провидении ты так же слеп, как слепа луна в сравнении с солнцем.
После этих слов, заставивших онеметь всех главных людей тундры, Пойгин достал мешочек для табака, извлек из него бумажный пакетик. Развернув его, Пойгин показал на протянутой ладони клок ярко-рыжих волос.
— Вот смотрите! Эти волосы — часть существа Рыжебородого.
Главные люди тундры склонились над ладонью Пойгина, опять касаясь друг друга потными лбами. Вапыскат осторожно взял один из волосков, внимательно осмотрел его, часто мигая красными веками. Потом взял весь бумажный пакетик, еще больше раскрыл его и сказал:
— Да, это волосы, и, кажется, рыжие. Неужели ты действительно добыл частичку существа Рыжебородого? Если так — то умереть ему в язвах от моей порчи.
Бумажный пакетик с волосами переходил из рук в руки главных людей тундры. Пойгин наблюдал за ними с откровенной насмешкой.
— Я думаю, что Пойгина следует по-прежнему считать нашим другом,— льстиво сказал Эттыкай, кинув при этом настороженный взгляд в сторону черного шамана.
— Не торопись, Эттыкай,— посоветовал Рырка.— Пусть сначала Пойгин расскажет, как ему удалось добыть эти волосы.
— Да, да, пусть расскажет,— потребовал Вапыскат, уязвленный тем, что Пойгин, кажется, и вправду посрамил его.
— Сначала скажите, где Кайти.
— Ну что ты все — Кайти да Кайти! — с добродушной ворчливостью сказал Эттыкай.— Нельзя, чтобы мужчина терял рассудок из-за женщины, даже если это его жена.
— Тогда я вам ничего не скажу.
Вапыскат медленно завернул волосы в бумагу, спрятал пакетик в свой мешочек для табака и, окинув Пойгина сумрачным взглядом, сказал:
— Я поставил запасную ярангу в ущелье Вечно живущей совы. Оттуда мне лучше говорить с луной. Кайти в той яранге с моей старухой. Там я должен буду отрубить тебе средний палец левой руки и тем самым превратить тебя в черного шамана. Иначе мы не сможем верить тебе. Так решили все главные люди тундры.
Пойгин лихорадочно натянул на себя кухлянку и, вынырнув из полога, закричал:
— Мне нужна Кайти!
Долго молчали главные люди тундры после ухода Пойгина, сосредоточенно выкуривая трубки.
— По-моему, он не стал послушным нам человеком,— наконец изрек Рырка.— Надо показать ему два патрона.
— Почему два? — спросил Эттыкай, принимая от Рырки трубку.
— Скажем ему: один патрон своим выстрелом в Рыжебородого заставит сидеть спокойно пулю во втором патроне. Иначе пуля второго...
Рырка не договорил.
— Да, да, пуля второго патрона найдет Пойгина,— досказал за Рырку Эттыкай.
Вапыскат какое-то время сидел молча с крепко зажмуренными глазами. Наконец, раскрыв глаза, он сказал:
— Я согласен.
И опять скрипели полозья нарты Пойгина. Все круче становился подъем в гору. Мороз казался еще злее от того, что ярко светила луна. Да, Пойгин готов был поверить, что луна порождает мороз так же, как солнце порождает тепло. Не скоро он оказался на небольшом плоскогорье. Прямо перед ним зиял вход в ущелье Вечно живущей совы. Уступы гор, усыпанные зеленоватыми искрами отраженного лунного света, уходили в бесконечную высь. В самом центре ущелья стояла яранга. У входа в ярангу торчал высокий шест, увенчанный мертвой головой оленя. К шесту была привязана черная собака; почувствовав приближение человека, она глухо зарычала, заиндевелая шерсть на ее спине вздыбилась.
Желтое око луны словно бы остановилось на небе, чтобы смотреть именно в это ущелье. Пойгин поднял на нее глаза и тут же опустил голову, произнося заклятье:
— Я взглянул на тебя, луна, не потому, что принял за солнце. Свет твой не может проникнуть в меня через мои глаза, потому что я весь заполнен солнцем, солнцем и только солнцем. Места во мне для тебя не было, нет и не будет.
Пойгин тронул упряжку. Залаяла черная собака. В ответ заливисто зашлись в лае собаки Пойгина. В яранге с тщательно укрытым входом не чувствовалось никаких признаков жизни. Пойгину подумалось, что Кайти здесь нет, что его обманули. Он осторожно обошел вокруг яранги, приостановился в том месте, где обычно крепится полог. Гулко стучало сердце, Пойгину вдруг показалось, что он улавливает в яранге какие-то звуки. Но тут же убедился, что, кроме ударов собственного сердца, не слышит ничего.
— Есть здесь кто?
Испугавшись собственного голоса, Пойгин разозлился. Одолевая страх, он попытался подступиться к входу в ярангу. Но черная собака рыча преградила ему путь.
Пойгин выхватил нож и перерезал ремень, привязанный к шесту, отпуская собаку на волю. Шест закачался. Тускло блеснули при лунном свете мертвые глаза оленьей головы. Собака отбежала в сторону, подняла голову и завыла.
Пойгин решительно рванул шкуру, вошел в ярангу. Полога здесь не было. На цепи над очагом висел небольшой котел. Кто-то под ним разжигал костер: в круге из камней виднелись потухшие головешки. Чуть в стороне от очага беспорядочной кучей громоздился хворост для костра.
— Где Кайти? — громко спросил Пойгин, словно надеялся, что некто невидимый ответит ему.
Расшвыряв в гневе хворост, Пойгин сорвал с цепи котел, бросил его об землю. И вдруг ему пришла мысль сжечь ярангу. Упав на колени, он выбрал сухие сучья, выхватил из чехла нож, настрогал стружек. Руки его тряслись от волнения, он долго не мог высечь кресалом огонь. Но вот наконец стружки вспыхнули. Костер быстро разрастался, освещая перекошенное яростью лицо Пойгина. Взвалив весь хворост на огонь, Пойгин выбежал из яранги, задыхаясь от дыма. Надавив плечом, сломал одну из перекладин каркаса яранги, затем вторую, третью. Языки пламени вырвались наружу, резкий запах горелых шкур забил дыхание. Громко лаяли собаки Пойгина. А черный пес подошел к шесту с мертвой оленьей головой и улегся на снег, положив морду на вытянутые лапы. Пойгин подбежал к шесту, ударил по нему ногой. Сломался шест, голова мертвого оленя полетела в огонь.
Все выше вырывалось пламя, освещая сумрачным светом ущелье. Пойгин поднял лицо к небу и не увидел луны.
— Ты все-таки скрылась! — воскликнул он.— Жаль, надо было бы тебе посмотреть на огонь моей ярости!..
Пойгин нашел Кайти в стойбище Вапыската. Когда он выехал из ущелья, ему подумалось, что Кайти действительно вместе с женой черного шамана побывала в яранге, которую он сжег. По каким-то причинам они покинули ущелье Вечно живущей совы: может, страшно им стало в одинокой яранге, может, Кайти убежала.
В ярангу Вапыската Пойгин ворвался уже под утро.
— Кто пришел? — послышался скрипучий голос старухи Омрыны.
— Где Кайти? — вместо ответа спросил Пойгин.
— Я здесь, здесь! — вдруг закричала Кайти. Пойгин ввалился в полог.
— Ты хоть бы снег из кухлянки выбил,— проворчала Омрына, зажигая светильник.
Пойгин с трудом дождался, когда слабые язычки пламени наконец осветят полог. Кайти сидела в углу, прижав к груди шкуру, которой укрывалась. В немигающих, широко раскрытых глазах ее были слезы. Пойгин смотрел на нее и боялся, что долгожданная эта встреча лишь видится ему во сне.
— Ты что смотришь на нее, как будто не узнаешь? — спросила Омрына, подбирая костлявыми руками седые космы.— Сними поскорее кухлянку и выбрось, пока с нее не потекло.
Пойгин сорвал с себя кухлянку и выбросил ее из полога. Омрына подвинулась, освобождая место возле Кайти. Пойгин бросился к Кайти, но унял порыв и осторожно приложил ладони к ее щекам.
— Я думал, больше не увижу тебя.
— Я тоже так думала,— тихо сказала Кайти и заплакала.
Омрына, широко зевнув, равнодушно сказала:— Уже, кажется, утро. Пойду кипятить чай. Пойгин благодарно глянул на старуху. Как только
Омрына выбралась из полога, Кайти расплакалась еще
сильнее.
— Меня увезли сюда насильно,— рассказывала она сквозь слезы.— Мы жили с Омрыной в ущелье... Там стоит яранга... а возле нее голова мертвого оленя... Вчера приехал брат Омрыны, увез нас из ущелья, потому что там нет ни еды, ни полога.
— Ну не плачь, не плачь, Кайти. Ты видишь, я вернулся. Я теперь все время буду с тобой.— Пойгин смотрел на Кайти и мучительно думал, куда же им теперь деваться? После того как он сжег ярангу черного шамана, трудно было рассчитывать, что главные люди тундры будут терпеть его здесь.— Надо нам с тобой куда-то бежать. Я сжег ярангу в ущелье Вечно живущей совы...
У Кайти расширились глаза от ужаса.
— Как сжег? Почему?
— От ярости. Да, да, это был огонь моей ярости! Я едва не лишился рассудка от мысли, что не найду тебя.
— Теперь они будут мстить тебе.
Пойгин как-то странно улыбнулся, окинул полог затравленным взглядом и сказал:
— Что ж, тогда вместе уйдем к верхним людям. Глаза Кайти еще больше расширились от ужаса.
— Я не хочу. Мне страшно.
— Тогда я уйду один.
Кайти обхватила плечи Пойгина, прижалась головой к его груди:
— Я не пущу! Ты не уйдешь. Если уйдешь, то я и мгновения жить не буду.
За пологом послышались голоса мужчин.
— Кажется, Вапыскат! — едва слышно сказала Кайти.
Она не ошиблась, в полог ввалились Вапыскат, Эттыкай и Рырка.
— Нашел свою Кайти? — с дружеским, казалось, сочувствием спросил Эттыкай.
«Они еще не знают, что я сжег ярангу»,— подумал Пойгин.
— Успел ли ты порадовать жену или тебе помешали?— осклабившись, спросил Рырка, разглядывая Кайти с откровенным вожделением.
Кайти, судорожно прикрывая грудь, втискивалась, насколько возможно, в угол полога.
— Мы поедем дальше, в стойбище Рырки. Я заберу с собой и старуху, оставайтесь вдвоем, если ты вслед за нами приедешь в стойбище Рырки,—покровительственно сказал Вапыскат.
«Да, конечно, они еще не знают, что я сжег ярангу»,— окончательно убедился Пойгин, вслух сказал:
— Я приеду.
Попив чаю и насытившись оленьим мясом, главные люди тундры уехали в стойбище Рырки, прихватив с собой Омрыну. Наконец Пойгин и Кайти остались вдвоем. Они долго молча смотрели друг на друга, то улыбаясь, то уходя в тревожную задумчивость.
— Мне почему-то холодно,—зябко поеживаясь, сказала Кайти.
— Чувствуешь ли ты в себе новую жизнь? — спросил Пойгин, как бы сопоставляя то, что он видел в памяти, неотступно думая о Кайти, и то, что видел сейчас: да, она все такая же, нет, намного лучше, потому что пережитая им тоска позволяет по-новому видеть ее грудь, бедра, эти тяжелые черные косы, всегда такие чистые, мягкие глаза, из глубины которых никогда ложь не выглядывает, как мышь из норы.
Кайти осторожно притронулась к груди:
— Да, мне кажется, у нас будет сын.
Кайти быстро расстелила иниргит и улеглась, по-прежнему зябко поеживаясь. Чуть запавшие глаза ее были тревожны: она боялась, что счастье встречи с мужем вот-вот оборвется вмешательством какой-то злой силы. А Пойгин медлил, не в силах выйти из глубокой задумчивости. Как он ждал этого мгновенья! Бежал, будто дикий олень, через долины, горные перевалы, подгоняя упряжку. «Быстрее, быстрее! — кричал он собакам.— У вас пустая нарта, я берегу ваши силы. Быстрее!» Горячие ладони его, словно отдельные от него существа, ждали прикосновения к телу Кайти, мучительно ждали. И даже лютый мороз никак не мог их остудить.
Пойгин поднес ладони к глазам, потом вкрадчиво, как бы опасаясь, что Кайти вдруг исчезнет и вместо нее окажется лишь морозный воздух, приложил их к ее животу. Кайти вздрогнула и замерла, даже, кажется, перестала дышать.
— Я хочу почувствовать в тебе новую жизнь.
И не смогла Кайти дольше сдерживать дыхание. Оно было глубоким и прерывистым. А еще через мгновение другое стало ей чудиться — что в груди у нее, в распахнутой ее душе, ворочается, пытаясь половчее улечься, мягкая, пушистая лисица. И хотелось Кайти плакать и смеяться от того, что такая ласковая пушистая лисица нашла удивительно светлое и уютное место где-то под самым ее сердцем. Ластилась лисица к ее сердцу, порой притрагивалась к нему острыми коготками. Ох, лисица, лисица, и как ты сумела так уютно улечься под сердцем самой счастливой на свете женщины? И уже потом, когда лисица, как бы встряхнувшись, ушла, играя пушистым хвостом и сладко потягиваясь, Кайти сказала:
— Я готова, если надо уйти к верхним людям. Приложила вздрагивающие пальцы к губам Пойгина
и угадала, что он улыбается.
— Я не хочу к верхним людям,—ответил Пойгин.— Там я не буду чувствовать твое тело.
У яранги громко кричали и смеялись дети, переговаривались женщины, вытаскивая из своих очагов пологи, чтобы как следует выморозить вспотевший за ночь олений мех и выколотить иней тяжелыми тиуйгинами; потом, когда придет время для сна, пологи снова будут установлены в ярангах.
— Надо вытаскивать и наш полог,— сказала Кайти, вздохнув бесконечно тяжко.
— Наш полог,— с горечью передразнил жену Пойгин.— Нет у нас с тобой своего полога, скоро будем, как Гатле, в шатре мерзнуть.
Кайти поправила огонь в почти потухшем светильнике и принялась надевать керкер.
— Подожди,— попросил Пойгин, любуясь ее телом.— Подожди. Мне надо тебя запомнить.
Кайти вскинула на мужа испуганные глаза:
— Ты что, опять хочешь от меня уехать?
— Нет, нет. Я хочу запомнить тебя навсегда. Возможно, я когда-нибудь вернусь в этот мир из Долины предков камнем. Буду стоять вечно на высокой горе и разглядывать памятью, какая ты есть.
— Тогда я рядом с тобой тоже встану камнем. Пойгин засмеялся.
— О, тогда кто-нибудь увидит, что камень сошел со своего места. Ты думаешь, я выдержу, если ты окажешься рядом?


8

Неумолимое время совершало свой бег, вращались звезды вокруг Элькэп-енэр, плыла по небу луна, упиваясь своей безраздельной властью, пока солнце гостило где-то в других мирах. Оставив Кайти в стойбище черного шамана, Пойгин, повинуясь ходу времени, ехал на встречу с главными людьми тундры, не зная, что будет с ним. В пологе яранги Рырки его уже ждали.
— Донесешь ли ты чашку с чаем до рта, не расплескав на шкуры? — добродушно щуря узенькие глазки, спросил Эттыкай.— Наверное, это нелегко сделать после долгожданной встречи с женой.
Пойгин скупо улыбнулся, не столько в ответ шутнику, сколько Кайти, которую он так отчетливо видел в памяти.
Пойгина поили чаем, кормили мясом, пока ни о чем не расспрашивая. Но вот Рырка вытер лоснящиеся от оленьего жира руки сухой травой, раскурил трубку, протянул ее Эттыкаю и сказал:
— Начнем наш самый важный разговор. Мы желаем, Пойгин, послушать твои вести с морского берега. Рассказывай все по порядку, постарайся ничего не забыть.
Вапыскат с вялым видом обгрызал ребрышко оленя, на Пойгина он, казалось, не обращал ни малейшего внимания.
Пойгин медленно допивал чашку чая, чувствуя, как тревожно колотится его сердце. «Невидимый свет Элькэп-енэр, проникни в меня, дай мне спокойствие. Я не знаю, что мне им говорить, как быть дальше».
— Ты что, опять будешь молчать? — показывая, как ему трудно испытывать свое терпение, спросил Эттыкай.
— Я не знаю, что вам говорить. Я пока не понял, что происходит в стойбище Рыжебородого. Безумных детей я там не видел...
Вапыскат швырнул обглоданную кость в продолговатое деревянное блюдо и вдруг беззвучно засмеялся.
— Теперь я понимаю, почему он так долго молчал,— промолвил черный шаман, резко прерывая смех.— Он уже, наверное, приглядел себе местечко в деревянном стойбище Рыжебородого. Будет дуть в железную трубу и реветь, как сто моржей, вместе взятых.
— Я дул в эту трубу,— неожиданно для самого себя признался Пойгин.— У меня она не ревела, а только шипела и хрипела.
— Ты дул в эту трубу?!—в величайшем изумлении спросил Эттыкай.— Что ты там делал еще?
— Слушал, как жена Рыжебородого учила детей понимать знаки немоговорящих вестей. Мое имя таит в себе шесть знаков. Я их почти запомнил, потом попытаюсь начертить на снегу.
— Как же ты выдрал волосы из бороды пришельца?—спросил Рырка, нетерпеливо набивая трубку табаком.
— Я не выдирал. Он сам отстриг клок бороды и завернул в бумагу.
— Сам?! — взревел Рырка, роняя трубку и просыпая на шкуры табак.
— Да, сам. Это вызов тебе, Вапыскат. Рыжебородый сказал, что не боится твоей порчи.
Вапыскат все это выслушал, крепко зажмурив глаза и до боли закусив мундштук трубки, так что вздулись на его тонкокожем сморщенном лице желваки.
— Ну вот, кажется, и дождались желанных вестей,— наконец сказал он усталым, расслабленным голосом. И вдруг выкрикнул: — Предатель! Я знаю, ты уже успел своими солнечными заклятиями оградить Рыжебородого от моей порчи. Теперь я ничего не смогу с ним поделать.
— Зачем же хитрить, Вапыскат,— дерзко усмехаясь, сказал Пойгин.— Ты свое бессилие не объясняй тем, что я тебе противостою. Я не охранял Рыжебородого заклятиями. Он мне пока не друг и не враг...
— Не друг и не враг? — все больше свирепея, спросил Рырка.— Нет, мы тебе растолкуем, что он именно враг! Мы тебя еще заставим расправиться с ним, как с врагом.
— Заставить меня невозможно.
— Замолчи! — прервал Пойгина Вапыскат.— Мы не желаем больше выслушизать твои безумные слова. Я сейчас же поеду в ущелье Вечно живущей совы и сделаю заклинание перед луной у головы мертвого оленя. И пусть на тебя и на Рыжебородого найдет порча.
— Нет там теперь головы мертвого оленя,— сказал Пойгин, увлекаемый ветром своего дерзкого вызова. Да, он чувствовал, что находится не в ладу с благоразумием, но ничего поделать с собой не мог.— Я сжег ярангу. Твоя черная собака, настоящий хозяин которой Келе, видела, как бежала от моего огня луна!
Вапыскат закрыл лицо руками, тихо выборматывая невнятные слова. Вдруг оторвал ладони от лица, выкрикнул, указывая пальцем на Пойгина:
— Он безумный! Рыжебородый вселил в него безумие. Свяжите его. Я буду выгонять из него духа безумия.
На Пойгина всей своей тяжелой тушей навалился Рырка, за ним Эттыкай. Ему связали арканом руки, опутали ноги, а на лицо накинули шкуру черной собаки. Пойгин начал задыхаться, теряя сознание.
Пришел он в себя, когда его голову высунули из-под чоургына в шатер яранги. Глотнув свежего воздуха, он застонал, не в силах понять, что с ним происходит. Его опять вволокли в полог. Мигало, едва не угасая, пламя светильника, шевелились тени от голов главных людей тундры.
Вапыскат налаживал бубен, осторожно проводя ладонью по его коже, ощупывая ободок. Время от времени он вздрагивал, подергивая головой, выкрикивал бессвязные слова: начинались «невнятные шаманские говорения». То Рырка, то Эттыкай протягивали шаману трубки, и тот жадно затягивался: табачный дым помогал ему погрузиться в «иной мир».
Пойгин с проясненным сознанием молча наблюдал за тем, что происходит в пологе: он понимал, что аркан, которым его связали, не порвать, сейчас он мог противостоять черному шаману лишь заклинаниями. «Я лежу лицом вверх и смотрю сквозь полог, сквозь дыру в верхушке яранги, смотрю на тебя, Элькэп-енэр. Свет твой, имеющий силу ничем не поколебимого неподвижного стояния, входит в мое сердце, внушает спокойствие. Он очень чистый, твой свет. Он дарует силу неумирания. Я наполняюсь этим светом и прогоняю им духов страха. Устыдись, черный шаман, своего бессилия. Ты связал арканом мои руки и ноги, пусть я пока буду пребывать в таком состоянии. Но ты не связал своим мерзким арканом мое сердце. Я не боюсь тебя, черный шаман! Свет Элькэп-енэр поможет моему рассудку. Я лежу лицом вверх и смотрю на тебя, Элькэп-енэр. Я чувствую, что твой свет со мной, и мне совсем не страшно».
Вапыскат порой низко склонялся над лицом Пойгина, заглядывая в его неподвижные, совершенно спокойные глаза.
— Я знаю, ты сейчас мысленно произносишь свои солнечные заклинания, обращаешься к Элькэп-енэр.— Черный шаман ткнул пальцем в потолок полога.— И если ты не закроешь глаза, я опять накину на тебя шкуру черной собаки. Вот она, видишь?
— Я не закрою глаза.
Вапыскат накинул на Пойгина шкуру, навалился на него сам. Чувствуя, что задыхается, Пойгин собрал все силы, повернулся на бок. Вапыскат попытался повернуть его лицом вверх.
— Помогите мне! — крикнул он Рырке и Эттыкаю, хватаясь за сердце.— Я слишком накурился, у меня заходится сердце.
Рырка бросился было к Пойгину, однако Эттыкай жестом остановил его. И когда Вапыскат, закинув голову кверху, начал опять произносить «невнятные говорения», Эттыкай тихо сказал:
— Пойгин может умереть от удушья.
— Пусть умирает,— ответил Рырка.
— Все больше и больше приходит вестей, что русские убийство не прощают. Они могут год разыскивать убийцу, пять лет и все равно находят...
— Не слишком ли ты их боишься? — вдруг вскрикнул Вапыскат, прекращая свои «невнятные говорения».— Я еще не так глубоко погрузился в «иной мир», чтобы не слышать твои трусливые речи.
Эттыкай промолчал.
Вапыскат схватил бубен, ударил в него несколько раз, тихо запел: «о-го-го-го, о-о-о». Потом толкнул в плечо Пойгина, тот без сопротивления опять повернулся на спину, глядя на воображаемую Элькэп-енэр. Вапыскат почти накрыл лицо Пойгина бубном, дробно и гулко ударяя пластинкой китового уса. Затем вскинул бубен кверху, встал на колени и завыл по-волчьи, порой прерывая завывания всхлипом и стоном. Бубен грохотал все неистовей, все чаще вырывались из тщедушной груди шамана возгласы, смысл которых было невозможно понять. Бросив бубен на шкуры, Вапыскат схватился за голову, начал качаться из стороны в сторону, стеная и ухая. Порой он вскидывал голову и принимался душить себя, закатывая глаза так, что исчезали зрачки. И было жутко смотреть в эти бельмастые, слепые глаза.
Рырка невольно ежился, подвигаясь к стенке полога. А Эттыкай, забыв о раскуренной трубке, смотрел на шамана в каменной неподвижности. Пронзительно взвизгнув, Вапыскат упал на спину, забился в припадке, изо рта его потекла пена.
Рырка чуть приподнял полог, крикнул женщинам в шатер:
— Подайте воды!
Приняв чайник с водой, Рырка набрал ее в рот, брызнул на шамана, тело которого корчилось в судорожных конвульсиях. Вода должна была помочь душе шамана не покинуть тело своего носителя. Если этого не сделать вовремя, душа может совсем покинуть тело, и тогда придет смерть. Вапыскат понемногу успокаивался, зрачки его глаз вернулись в нормальное положение.
— Где я? — тихо простонал он, когда Рырка еще раз брызнул на него водой.
— Ты опять пребываешь здесь, в земном мире,— тихо сказал Рырка.
— Я был сейчас под самой луной, ловил человека, которого она утащила к себе, вселив в него безумие. Не можете ли вы напомнить мне его имя? Я что-то забыл.
— Его имя Пойгин, вот он, с тобой рядом,— сказал Эттыкай, торопливо разжигая потухшую трубку.— На, затянись, это поможет тебе обрести память.
Вапыскат несколько раз затянулся, судорожно сунул трубку в руки Эттыкая, наклонился над Пойгином.
— Да, это он, я его сейчас видел под самой луной...
— Я не был под луной. Я все время нахожусь под солнцем,— глухим, но внятным голосом сказал Пойгин.
— Нет, ты был под луной! — визгливо воскликнул шаман, яростно раздирая свои болячки.
— Я всегда под солнцем,— упрямо повторил Пойгин, отрешенно глядя в потолок полога.
— Он опять бросает мне вызов,— почти плачущим голосом промолвил Вапыскат, страдая от боли растравленных болячек.— Закрой глаза, иначе я опять буду душить тебя шкурой черной собаки!
— Я не закрываю глаза на солнце даже тогда, когда ты душишь меня шкурой черной собаки.
Застонав, Вапыскат опять схватил шкуру, накинул на лицо Пойгина, навалился на него всем телом. Связанные ноги Пойгина метнулись в одну сторону, в другую, наконец ему удалось повернуться лицом вниз. Поднявшись на колени, он вдруг засмеялся, страшный в своей яростной непокорности.
— Повалите его!—закричал Вапыскат.— Повалите! Иначе он порвет аркан и передушит нас.
Рырка схватил Пойгина за плечи, с трудом повалил его на спину. Вапыскат еще раз накинул на него шкуру и так усердно принялся душить, что Эттыкай снова забеспокоился:
— Он задушит его, и за нами придут русские.
— Будем в них стрелять,— сказал Рырка, наблюдая, как затихает тело Пойгина.
Эттыкай все-таки вцепился в шамана, высвобождая Пойгина.
— Открой полог, дай воздуху,— приказал он Рырке, бросился к чоургыну сам, приподнял его.
...Медленно возвращалось сознание к Пойгину. Долго он не мог понять, где он и что с ним происходит. Наконец грохот бубна вернул ему память. «Они задушат меня,— подумал Пойгин, наблюдая в полумраке мигающего светильника за черным шаманом. — Что же будет с Кайти, когда она узнает, что меня задушили?»
Пойгину виделись глаза Кайти. Все шире и шире раскрывались они, полные ужаса и скорби. Вот они уже заполняют собой все, и Пойгин как бы уплывает в их глубину... Сознание опять покидало его. Очнулся он от чьих-то грубых толчков.
— Скажи, что ты отныне считаешь своим солнцем луну. Всего одно слово ждем от тебя, скажи: лу-на.
Пойгин никак не мог угадать, кому принадлежит голос: не то женский, не то мужской. С трудом узнал склоненное над собой лицо Эттыкая. «Да, да, это у него такой тоненький голос»,— подумал Пойгин, мучаясь от грохота бубна. Закрыть бы уши руками, да аркан впился в тело, даже не шевельнуть рукой. От грохота бубна разламывался череп. Пойгину казалось, что он слушает этот грохот уже целую вечность. Если б утих бубен хоть на мгновение — наверное, взошло бы такое яркое солнце, что лучи его пробили бы даже шкуры яранги. Мигало пламя тусклого светильника, метались по стенам полога тени от бубна и головы шамана, от его рук.
Над Пойгином опять склонилось лицо Эттыкая.
— Скажи одно слово: лу-на. Скажи, и я выведу шамана из иного мира.
— Солнце,— скорее по губам Пойгина угадал Эттыкай, чем расслышал его голос.— И только солнце...
— Безумец, шаман тебя задушит!
— Солнце! — уже клекотом из хрипящей груди вырвалось у Пойгина.
— Пусть задушит,— сказал Рырка, глядя с бессильной ненавистью на непокорного Пойгина.
— Я не хочу, чтобы русские шли по моему следу в горах, как за волком.
— Никто не узнает.
— Рыжебородый мог запомнить Пойгина лучше, чем ты своего брата. Не думай, что русские глупее тебя.
— Что им тут надо?! — рассвирепел Рырка.— Почему они лезут в нашу жизнь? Это моя земля, кого хочу — заморю голодом, кого хочу — накормлю, пусть только тот, кто хочет есть, как следует пасет моих оленей.
Приподняв чоургын, Эттыкай высунул голову в шатер яранги, потащил за собой Рырку, чтобы Пойгин не слышал, о чем идет речь, благо к тому же грохот бубна заглушал голоса.
— Если Пойгин и должен умереть, то не в твоем очаге. Забыл, что мы говорили о двух патронах?
— Может, ты и прав,— скрепя сердце согласился Рырка.
— Давай сделаем вид, что мы его спасли от шамана...
— Но Вапыскат может нам отомстить!
— Для нас русские пострашнее...
— Пусть бы нашел на них самый страшный мор,— задыхался от ярости Рырка.— Ладно, сделаем так, как ты говоришь. Не знаю только, чего в тебе больше — ума или трусости...
— Ума, ума больше.— Эттыкай постучал кулаком себя по лбу.
А Вапыскат колотил в бубен, выводя хриплым голосом: «о-о-го-го-о-о-го-го-го». Пойгин смотрел неподвижным взглядом в потолок, и Эттыкаю на мгновение показалось, что он умер. Склонившись над лицом Пойгина, он выкрикнул, стараясь пересилить грохот бубна:
— Ты живой?
Пойгин не понял вопроса и, как во сне, едва слышно ответил:
— Солнце...
Эттыкай выпрямился и с невольным уважением сказал Рырке:
— Вот какие мужчины есть у нас. Было бы все-таки самым мудрым сделать его нашим другом.
— Хватит, ты уже пытался сделать его другом, а что из этого вышло?
Раздраженный несговорчивостью Рырки, Эттыкай поморщился, набрал из рожка чайника полный рот воды, брызнул на шамана. Вапыскат выронил бубен, потряс головой, затих, безвольно опустив руки на голые костлявые колени.
— Полежи вот здесь,— попросил его Эттыкай.— Приди в себя, иначе душа твоя может навсегда уйти из тела.
Вапыскат застонал, послушно укладываясь на шкуры. Эттыкай, поправив огонь в светильнике, принялся развязывать аркан на Пойгине. Шаман это почувствовал, приподнял голову, тут же обессиленно уронил ее.
— Зачем вы его развязываете? — опять застонав, спросил он и приложил руки ко лбу.— У меня сильно болит голова...
— Пройдет,— сказал Рырка.
— Не развязывайте Пойгина. Я отдохну и начну все сначала.
— Он смирился,— стараясь, чтобы не расслышал Пойгин, тихо произнес Эттыкай.
— Смирился?!— Вапыскат нашел в себе силы подняться со шкур с видом победителя.
— Я не смирился,—довольно внятно промолвил Пойгин.— Я повторяю: солнце... сильнее луны...
Вапыскат устремился к бубну, но Эттыкай его остановил.
— Отдохни. Твоя жизнь нам дороже всего. Душа твоя уже почти уходила из тела. Лежи спокойно. Сейчас мы напоим тебя чаем.
Рырка безучастно курил трубку, уставившись неподвижным взглядом на огонь светильника.
Эттыкай снова принялся лихорадочно развязывать аркан, которым был опутан Пойгин.
— Больно? — участливо осведомился он.— Потерпи. Я думаю, что нам удалось спасти вас обоих. Вапыскат едва не расстался с душой, да и ты мог окончательно задохнуться. Забудем этот страшный день и сделаем все возможное, чтобы он никогда не повторился.
— Ох и хитрая лиса,— мрачно промолвил Рырка, наблюдая за суетливыми движениями Эттыкая, распутывавшего аркан.
Пойгин обессиленно шевельнул освобожденными руками и снова замер...
В тот же день Эттыкай перевез Пойгина в свое стойбище, велел Кайти поставить полог. Перепуганная Кайти упала на колени перед нартой, на которой лежал Пойгин, громко заплакала.
— Ты что оплакиваешь его, как покойника? — сердито спросил Эттыкай.— Жив он, жив. Духи безумия душили его, но Вапыскат выгнал их. Я и Рырка помогали шаману...
В пологе Пойгин долго смотрел неподвижными глазами на плачущую Кайти, наконец едва слышно спросил:
— Это ты, Кайти?
— Да, это я, я! Вот моя рука. Возьми мою руку! Чувствуешь?
— Они хотели, чтобы я покорился луне... Я не покорился. Я не предал солнце...
Пойгин закашлялся, хватаясь за грудь, в приступе удушья.
Несколько дней не мог подняться Пойгин на ноги. Кайти ухаживала за ним. Часто в полог наведывался Эттыкай, необычайно участливый, добрый. Велел убить для Пойгина молодого оленя, заговаривал с больным, как с самым близким другом. Заглядывал и Гатле, когда в пологе Эттыкая наступал сон.
— Я весть услышал,— тихо сказал он однажды, разглядывая Пойгина преданными глазами.— Рыжебородый устраивает в долине Золотого камня праздник...
Пойгин впервые за эти дни заметно оживился. Приподняв голову, он спросил:
— Кто сказал?
— Приезжал Выльпа из стойбища Рырки. Сказал, что поедет на праздник, а потом на берег в стойбище Рыжебородого. Там его дочь...
— Да, я знаю. Я видел Рагтыну. Что-то она часто снится мне...
Кайти настороженно вскинула руку, умоляя говорить потише, чтобы не услышали хозяева яранги.
На следующий день весть о празднике в долине Золотого камня передал Пойгину и сам Эттыкай.
— Как думаешь, следует ли нам ехать на этот праздник? — спросил он заискивающим тоном, всеми силами стараясь показать, что чрезвычайно нуждается в совете Пойгина.
— Не знаю,— отчужденно ответил тот.
— А ты поедешь?
— На чем?
— Я дам тебе лучших оленей, и ты победишь в гонке. Тебе достанется главный инэпирин.
Глаза у Пойгина невольно засветились жаждой поединка.
— Хорошо бы, конечно,— мечтательно сказал он.— Только я очень слаб...
— Мы будем все эти дни до отъезда хорошо тебя кормить. Может, я сам поеду в долину Золотого камня. Надо же и мне самому посмотреть на Рыжебородого.


9

На праздник Настоящего человека, как его назвал Рыжебородый, приехали все главные люди тундры. Они долго, в строжайшем секрете от Пойгина и от всех других пастухов, советовались, как им вести себя на этом празднике. И только перед самым отъездом пригласили Пойгина в полог Эттыкая.
— Могу ли я надеяться, что ты не скажешь о нас ничего плохого Рыжебородому? — спросил Эттыкай.
— Если Вапыскат сожжет шкуру черной собаки — не скажу.
Черный шаман было взвился, но Эттыкай остановил его:
— Подожди, Вапыскат. Да, мы сожжем шкуру и станем верными друзьями.
— Другом черному шаману не стану,—возразил Пойгин.— Пусть уж тогда лучше будет цела его шкура, пусть он нюхает ее и днем и ночью.
Вапыскат застонал от унижения, отвернулся в сторону.
— Смотри, Пойгин, как бы снова не пришлось нюхать эту шкуру тебе,— пригрозил Рырка.
— Ну вот, сейчас опять разругаемся! — сокрушался Эттыкай.— Надо ли давать волю ветру вражды, если мы собираемся все вместе посмотреть на пришельцев?
В долину Золотого камня выехали на оленях. Через два перегона оказались на месте. Здесь уже было много гостей. Стояло несколько палаток, яранг, паслось десятка три оленей, предназначенных на убой для угощения гостей. Оленей закупила культбаза в стойбищах, кочевавших вблизи долины Золотого камня.
Пойгин издали, стараясь быть незамеченным, наблюдал за Рыжебородым. Вспоминалось, как они совсем еще недавно жгли здесь костер. Огонь того костра, казалось, растопил в душе Пойгина лед недоверия к этому человеку. Вернее всего было бы подойти к нему и сказать, что он рад его видеть. Правда ли рад? Ведь Пойгин сказал главным людям тундры, что пока не знает, кто ему этот пришелец: друг или враг. Но что еще мешает Пойгину подойти к Рыжебородому? Не хочет ли он показать главным людям тундры, что он не ищет у Рыжебородого защиты от них? Это верно — гордость есть гордость, и Пойгин не из тех, кто легко поступается ею. К тому же после недавней борьбы за жизнь, когда его едва не задушили, он чувствовал такой упадок сил, что ему все было безразлично.
Полыхал костер из амольгина которым был завален берег реки. Да, здесь можно разжечь жаркие костры. Один из горных выступов глубоко вдавался в долину, самый конец его увенчивался высоким каменным столбом золотистого цвета. Пойгин долго смотрел на столб. Наверное, еще с первых дней творения этот одинокий молчаливый великан оглядывает долину, запоминая, что здесь происходит,— хорошо бы подойти к нему, всмотреться в его лик, пожалуй, туда не очень трудно добраться.
На долину наплывала густая синева после быстротечной встречи утренней зари с вечерней. Молчаливый великан, прозванный Золотым камнем, словно бы плыл в этой синеве. Полыхали костры, возле которых женщины разделывали убитых оленей. Надо было взять с собой Кайти...
Рыжебородый возился у высокого шеста, кажется, прикреплял к веревке кусок красной материи, которая, по его словам, имеет суть солнечного начала. Может, он говорил правду? Тогда надо бы подойти к нему и сказать: «Разреши мне потянуть веревку, чтобы от моих рук красная материя начала солнечное восхождение». Наверное, он разрешил бы это сделать. Пойгин перевел взгляд на молчаливого великана, имя которого Золотой камень. Смотрит молчаливый великан на то, что происходит в долине, и все запоминает...
Над самой большой палаткой трепетал на ветру кусок красной материи; Рыжебородый часто входил в эту палатку, снова выходил. Гости чувствовали себя все смелее, толпились у костров, громко переговаривались, весело смеялись. Рырка заметил у одного из костров своего бывшего пастуха Выльпу, сказал Пойгину тоном повеления:
— Позови этого лодыря ко мне.
Пойгин бросил на Рырку сумрачный взгляд:
— Зови, если тебе он нужен.
— Опять хотите поругаться,—досадливо упрекнул Эттыкай.— Я сам его позову, только не перегрызитесь, как собаки.
Но Эттыкай не успел сделать и шагу: из палатки с трубой в руках вышел Рыжебородый. Приложив конец трубы ко рту, он заревел протяжно и призывно. Вапыскат, оттолкнув Рырку и Эттыкая, казалось, готов был ринуться на Рыжебородого, но все-таки сдержал себя, предпочтя разглядывать пришельца издали.
— Вот, вот она, та проклятая труба! — наконец тихо промолвил он.— Голос у нее совсем как у неземного существа. Похоже, что из ее горла вылетают самые свирепые духи. Так и передайте всем, пусть получше затыкают уши.
— Однако ты свои уши почему-то не затыкаешь,— насмешливо сказал Пойгин.
— Я черный шаман! Я ничего не боюсь, даже этой трубы! — с хвастливой заносчивостью ответил Вапыскат.
Пойгин посмотрел на молчаливого великана: не шевельнется ли он от неслыханного и невиданного им? На голову великана опустился тильмытиль — орел. Посидел мгновение-другое и снова взмыл, словно дума великана обратилась в орла и поднялась высоко-высоко, чтобы понять, что же происходит в долине.
Рыжебородый наконец перестал трубить, подошел к шесту, громко сказал:
— Здесь должен быть очень дорогой для нас гость, которому уже знакомо солнечное восхождение красного флага. Пусть он подойдет сюда и поднимет вверх красный флаг.
Пойгин почувствовал, что кровь отхлынула от его лица: конечно же, Рыжебородый имел в виду именно его.
— Он, кажется, приглашает тебя,— изумленно сказал Эттыкай Пойгину.
— Может, и меня...
— Ну что ж, видно, дорогой для нас гость почему-то не смог прибыть на праздник Настоящего человека,— казалось, совершенно искренне сокрушался Рыжебородый.
«Это он нарочно сказал, что гость не пришел,— подумал Пойгин, не понимая, радоваться ему или досадовать.— Он, наверное, все же увидел меня, но догадался, что я от него прячусь».
Рыжебородый еще раз протрубил в трубу и сказал:
— Прошу моих помощников подойти ко мне.
Из самой большой палатки вышло несколько русских и чукчей с карабинами в руках, выстроились у шеста в ровную линию, подняли карабины кверху. Рыжебородый потянул веревку, прикрепленную к самой верхушке шеста, и кусок красной материи начал медленно подниматься. Как только он достиг вершины шеста, Рыжебородый взмахнул рукой, что-то выкрикнул, и его помощники все разом выстрелили в небо.
— Ка кумэй! — пронеслись возгласы изумления над толпами гостей.
— А в нас они стрелять не станут? — приходя все больше в возбуждение, спросил Вапыскат, обращаясь к Пойгину.
— Откуда я знаю,— ответил тот безучастно.
— Ты жег с ним костер, пил чай, отстриг клок его бороды...
— Он сам отстриг клок бороды — как раз для тебя. Можешь подойти и спросить. Он не пожалеет, еще отстрижет.
Рыжебородый между тем снова огласил долину Золотого камня протяжным голосом солнечно сверкающей трубы и громко возвестил:
— Слушайте, слушайте добрые вести! Мы начинаем праздник Настоящего человека. Вы только что видели восхождение красного флага. Я знаю, как вы встречаете восход солнца. Тогда чаще всего звучит ваше замечательное слово «ынанкен! ынанкен!» — «что за диво!». Мне известно, с каким нетерпением вы ждете после долгой ночи наступления дня. День, говорят в вашем народе,— это надежда на благосклонность судьбы. И первый восход солнца не зря у вас именуется Днем благосклонности. Но судьба тогда благосклонна к человеку, когда он берет ее в свои руки. И вот восхождение красного флага на празднике Настоящего человека означает, что отныне вы берете судьбу в собственные руки.
— Куда ведет тропа его мысли? — как бы у самого себя спросил Эттыкай, примечая, с каким напряженным вниманием все гости слушают русского.
— Торговал ли кто-нибудь из вас хоть в одной из наших факторий? Был ли такой случай, чтобы вы почувствовали обман и вымогательство?
И ответили гости:
— Нет обмана.
— Нет.
— Капканы на людей, кажется, там не ставят.
— Значит, не с жадностью, не с алчностью пришли новые торговые люди, а с добром и щедростью. Верно ли я говорю?
— Верно.
— Щедры новые торговые люди, щедры и честны. Только знать хотелось бы... долго ли именно так будет? — спросил старик Тотто.
— Так будет отныне и навечно,— торжественно сказал Рыжебородый.
— Чем поклянешься?
— Вот этим флагом и солнцем. Наступает новая жизнь, имя которой — Советская власть.
— Что это — ваш благосклонный ваиргин?
— Это прежде всего справедливый закон.
— Что такое закон?
— Это запрет на несправедливость и полная воля добру. Я знаю, здесь есть безоленные люди. Справедливо ли то, что они безоленные? Не они ли день и ночь пасут оленей, принадлежащих тем, кого вы называете главными людьми тундры? Но главные люди тундры — это те из вас, кто день и ночь пасет оленей. Вас много, настоящих людей. В вашу честь и произошло сегодня восхождение красного флага. Не вы ли во время отела готовы собственным дыханием отогреть каждого олененка? Не вы ли спасаете оленей и от волка, и от гибельного гололеда? Однако вас самих до сих пор никто не спасал от гололеда несправедливости. Новая жизнь сделает это! Подумайте сами, разве мои слова не имеют силу славных вестей?
Гости зашумели, изумленные говорениями русского. Да, кажется, это были не простые слова, а именно говорения, непривычные и неслыханные доселе. Вапыскат сказал Эттыкаю, желчно усмехаясь:
— Ну, теперь ясно тебе, куда ведет тропа его мысли? А Пойгин, чувствуя, что ему становится весело, произнес восхищенно одно-единственное слово:
— Пычветгавык.
— Кто, Рыжебородый? — остро нащурившись на Пойгина, спросил Эттыкай.
— Именно он.
— Может, может, ты и прав,— очень нехотя, с тяжким вздохом согласился Эттыкай.
Вапыскат с возмущением посмотрел на Пойгина, потом на Эттыкая, ступил шаг, другой с таким воинственным видом, словно собирался броситься на Рыжебородого, но тут же вернулся обратно.
— Я вот встану рядом с ним и скажу свои слова. И люди увидят, кто из нас пычветгавык.
— Давай-ка! — воскликнул вызывающе Пойгин.
И, словно угадав мысли черного шамана, Рыжебородый сказал:
— Пусть тот, кому кажется, что в моих словах нет правды,открыто и прямо мне возразит.
Пойгин с откровенно насмешливым видом повернулся к черному шаману.
— Он, кажется, угадал твои мысли. Иди, иди к нему, иди, возрази. Давай-ка!
— Мы еще заставим тебя самого возразить ему. Ты еще не знаешь, что таят для тебя два патрона,— сказал Рырка и сделал такое движение, будто заряжал винчестер.
— Ну, ну, догадываюсь, один из патронов таит смерть для меня,— очень спокойно, будто вел речь не о себе, ответил Пойгин.
— Да, именно так! Если пуля первого патрона не найдет Рыжебородого, то пуля второго...
Эттыкай дернул Рырку за рукав — дескать, нашел время для подобных разговоров. Тот хотел сказать Эттыкаю что-то резкое, но лишь свирепо прокашлялся.
— Ну, есть такой гость, который хотел бы со мной поспорить? — Рыжебородый еще немного подождал.— Значит, нет. Но вполне вероятно, что кое-кому и хотелось бы со мной поспорить. Что ж, не будем торопиться. Возможный наш спор доведет до конца сама жизнь. Бывает и так, что к справедливости приходит даже тот, кому она поначалу кажется страшной. Такому человеку мы всегда ответим благосклонностью и уважением.
— Пычветгавык,— опять повторил Пойгин и, даже не глянув на главных людей тундры, пошел с независимым видом к одному из костров, возле которого увидел Выльпу.
Рыжебородый вошел в толпу гостей и, взяв под руку старика Тотто, повел его к самому большому костру.
— Этот старый почтенный анкалин был недавно спасен от голодной смерти. Я постелю у костра шкуру белого оленя, усажу Тотто, как самого почетного гостя, и пусть он расскажет, кто его спас.
Рыжебородый принял от своих помощников белую шкуру, постелил у костра.
— Садись, дорогой гость культбазы. Женщины, налейте ему чаю.
Высокий старик, глаза которого казались пустыми глазницами, настолько глубоко провалились они, уселся на шкуру.
— Вот кого при новых порядках усаживают на шкуру белого оленя,— угрюмо сказал Рырка.— Он еще и Выльпу рядом с ним посадит, забыв, что у него всего четыре оленя...
— Нет, он это знает и помнит,— возразил Эттыкай.— Именно потому и воздает почет.
Рырка в крайнем недоумении пожал плечащ.
— Я вижу, у этого русского все наоборот. Такого не было еще со дня творения. Не пойму, глупость это или...
— Нет, не глупость,— не дал досказать Эттыкай.— Это умысел...
— В чем его смысл?
— Отнять силу у нас с тобой...
И опять Рырка свирепо прокашлялся.
Старик Тотто, выпив чашку чая, начал раскачиваться, настраиваясь на говорения об отогнанной голодной смерти.
Эттыкая трудно было удивить вестью, что от голода вымерло то или иное стойбище анкалит, которых постигла неудача в охоте. Человек, живущий на берегу, потому и внушал ему презрение, что поставил свою жизнь в зависимость от случая: не подойдут к берегу моржи, нерпы — и ты обречен. Нет, только олень способен и накормить, и согреть человека. И если оленей много, очень много, как у него, значит, ты становишься кормильцем и для других людей, их спасителем от голодной смерти. Сколько безоленных кормится возле него, и каждый выражает ему почтение, каждый пытается задобрить. Человек, спасающий других людей от голода,— большой человек, от него зависит, жить или умереть безоленному пастуху, с этим невозможно не считаться. Сказать бы эти слова русскому, когда он вызывал на спор. Да, можно было бы и сказать, однако лучше пока помолчать, выждать и посмотреть: не утихнет ли ветер нежданных перемен...
— Я ощупывал тех, кто был слева и справа у меня в пологе... они были уже как холодные камни,— начал Тотто, напрягая голос.
И снова услышал Пойгин рассказ Тотто, запомнившийся ему на всю жизнь. Раскачивается старик, надсадно звучит его хрипловатый голос, порой дрожит от волнения и, кажется, вот-вот прервется. Смотрит Пойгин на старика, слушает его и отчетливо представляет, как издевается над обреченным страшный заяц, колотит передними лапами по вспухшему животу старика, грызет ему ноги. Ловит Тотто зайца, умоляет позволить хотя бы понюхать его уши. Тот увертывается, по-человечески хохочет, хвастается, какой он сытый, потому что сожрал жизненную силу сына, невестки и двух внуков Тотто. А потом заяц превращается в огромный скелет с пустыми глазницами. Вползает луна в одну глазницу и выползает из другой. Нагибается видение голодной смерти, протягивает умирающему старику вместо мяса кусок льда. И грызет, грызет, грызет старик лед, ломая последние зубы. И это страшно представить, Пойгин готов закрыть уши, чтобы не слышать хруста льда в зубах обреченного. И ему кажется, что у него самого заныли зубы от этого твердого, невыносимо холодного льда.
Но вот во рту старика вместо льда оказывается спасительная пища. Откуда? Кто дал? Может, и это примерещилось в бреду? Но нет, во рту не лед, а бульон, теплый бульон, пахнущий мясом. Кто дал? Откуда явились спасители? Ынанкен! Что за диво! Такого не было со дня первого творения. Приехали издалека люди, посланные райсоветом спасать умирающих. Райсовет! Что это? Откуда явился этот непонятный ваиргин, благосклонный к тем, кто был уже обречен?
Жадно слушают старика гости и начинают догадываться, почему русский постелил ему шкуру белого оленя. Мудрый, видать, этот русский, он посадил на белую шкуру того, кто обликом еще был как сама смерть, а душою, разумом — жизнь, жизнь, спасенная жизнь!
— Надо бы выдернуть белую шкуру из-под полумертвого старика,— сказал Рырка, отворачиваясь от костра.— И где разыскал его этот хитрый Рыжебородый?..
— Умный Рыжебородый,— невольно возразил Эттыкай. Почувствовав, какими глазами посмотрели на него Рырка и Вапыскат, добавил: — Кто не способен оценить ум другого, тот сам не имеет рассудка...
— Вот как ты заговорил,— со злой горечью сказал Рырка.— В одной ли упряжке мы бежим?
Эттыкай промолчал.
— Спасибо, Тотто, за твои говорения.— Рыжебородый низко поклонился умолкнувшему старику.— Ты очень взволновал нас горестным рассказом, который все-таки имеет счастливый конец. Вот почему я и хочу сказать, что день после долгой, долгой ночи, в которой жило видение голодной смерти, наступил и прогнал смерть. Да, наступил день. И тут в самую пору воскликнуть: «Ынанкен!» И я хочу сказать, что и нам, русским, день тоже всегда вселяет надежду на встречу с добром. Потому еще издревле русские так и говорят при встрече, желая друг другу всего самого лучшего: добрый день. Вот и я громко говорю вам с поклоном: добрый день! А сейчас я объявляю начало оленьих гонок. Запрягайте, дорогие гости, своих быстроногих оленей, и пусть вам будет удача!
Гости зашумели, возбужденно переговариваясь, заторопились к оленям. Пойгин улыбнулся Выльпе, шутливо сказал:
— Ну а что же ты, главный человек тундры, не спешишь к своим оленям?
Выльпа скупо улыбнулся в ответ. Это был уже немолодой мужчина с длинным сумрачным лицом, с затравленными, звероватыми глазами. Выльпу преследовали вечный голод, унижения и несчастья: сначала умерла его жена, потом два сына, а дочь родилась с больным сердцем.
— Какие там олени,— простуженно прохрипел он.— Мыши в моем очаге водятся, это верно. Я приехал сюда на собаках. Весть тревожную передали мне... Русские шаманы хотят резать мою дочь...
— Как резать?! — потрясенно спросил Пойгин.
— Грудь хотят разрезать, до сердца добраться, чтобы выгнать немочь. Но разве выживет Рагтына, если ей разрежут грудь?
Пойгин поискал взглядом Рыжебородого. Тот стоял возле главной палатки.
— Иди со мной. Спросим у русского...
Медведев вошел в палатку, присел на фанерный ящик, покрытый шкурой оленя. Что ж, праздник начался как надо, главное, кажется, найден верный подход к чукчам. Жаль, что до сих пор не приехали нарты с товарами фактории. Заведующий культбазовским магазином заболел, а Чугунов так и не появляется. Конечно, ехать за двести с лишним километров непросто, но если дал слово — сдержи. А какой праздник без торговли? Хотел приехать и главный врач культбазы, но его слишком тревожит больная девочка Рагтына. Не дает покоя тревога и Медведеву. Он даже подумал, не перенести ли праздник. Но люди обширного района тундры и побережья были уже оповещены, и менять сроки — значило бы сорвать праздник.
В палатку вошли Пойгин и Выльпа.
— О, вы пришли! — приветствовал гостей Медведев и задержал взгляд на Пойгине.— Ты, кажется, чем-то встревожен?
— Верно ли, что Рагтыну будут резать русские шаманы? — спросил Пойгин и показал на Выльпу.— Это ее отец. Он хочет знать правду...
Медведев поправил оленьи шкуры, устилавшие палатку.
— Садитесь. Согреемся чаем. Я рад, что ты все-таки приехал. Не забыл, как мы выбирали место для праздника?
— Ты не ответил на мой вопрос. Верно ли, что Рагтыну будут резать?
— Весть лживая,— ответил Артем Петрович, выдерживая взгляд Пойгина.— Я клянусь тебе в этом. Врачи пытаются изгнать немочь из сердца Рагтыны другим способом.
— Каким? — спросил Пойгин, присаживаясь на шкуры. Кивнул Выльпе, приглашая сесть рядом. Раскурив трубку, повторил вопрос: — Каким?
— Ты лечишь людей травами?
— Да, я знаю травы. Изгоняют боль из головы, из живота, изгоняют кашель...
— Вот и наши врачи знают такие травы.
— Поможет ли это моей дочери? — спросил Выльпа.— Если умрет... у меня больше никого не останется.
Хриплый голос Выльпы как-то натужно вырывался из его простуженного горла, бесцветные губы дрожали от напряжения.
Медведев поставил на фанерную дощечку чашки, открыл термос.
— Вот видите, какое вместилище для горячего чая придумали умные люди. Налил я его еще дома, а до сих пор не остыл...
Пойгин проследил, как Рыжебородый наполнил чашки горячим чаем, с невольным любопытством потянулся к термосу, покрутил его в руках, заглянул в горлышко, бережно передал хозяину и снова заговорил о своем:
— Выльпа хочет ехать к дочери. Пустят ли его к ней твои шаманы?
И опять задумался Артем Петрович. Как ответить на этот вопрос? Врачи действительно могут и не пустить отца к больной. А может, наоборот, ему надо спешить, чтобы увидеть ее в последний раз?
— Не поехать ли нам после праздника вместе? — осторожно спросил Медведев.
Пойгин и Выльпа переглянулись, как бы спрашивая друг друга, что ответить Рыжебородому.
— Если резать дочь твои шаманы не будут... поедем вместе,— страдальчески поморщившись, наконец ответил Выльпа.
— Не будут! — клятвенно ответил Артем Петрович.
— Тогда и я с вами поеду,— с глубоким вздохом облегчения сказал Пойгин.
За палаткой слышалось многоголосье гостей. Перекликались женщины, суетившиеся у котлов над кострами, шутили, пересмеивались мужчины, готовясь к состязаниям в оленьих гонках.
— Будете ли вы участвовать в гонках? — спросил Медведев, озабоченно поглядывая на ручные часы.
— Выльпа приехал на собаках. У него нет своих оленей. У меня тоже нет. На чужих не поеду,— угрюмо нахохлившись, ответил Пойгин.
— Ты почему так изменился? Болел, что ли? — спросил Артем Петрович участливо, разглядывая лицо Пойгина.
— Болел,— скупо ответил Пойгин.— Так что ни бегать, ни прыгать, ни бороться я сегодня не буду.
— Меня это очень печалит. Я привез твой карабин, подаренный тебе на культбазе при восхождении красного флага. Могу отдать сейчас...
— Карабин не возьму...
В палатку ввалился в заиндевелых меховых одеждах Чугунов, и сразу стало тесно от его огромной фигуры.
— Докладываю, товарищ начальник культбазы: раз-возторг фактории стойбища Лисий хвост прибыл, хотя, понимаешь ли, с некоторым вынужденным опозданием...
Русские крепко обнялись, похлопывая друг друга по спинам.
— Знал бы ты, как меня обрадовал, дорогой Степан Степанович. Попей чаю, подкрепись и разворачивай ярмарку. Какой праздник без ярмарки?..
— Постараюсь. От товаров нарты трещат. Потому и запоздали. Упряжки и каюры выбились из сил.
Чувствуя на себе напряженный взгляд Пойгина, Чугунов наклонился, разглядывая его лицо, обрамленное густой опушкой малахая.
— О! Кого я вижу! Это же ты, ты, дорогой мой человек! — повернулся к Медведеву.— Это же Пойгин.
— Да, это он.
— Эх, как я призадумался, когда изгнали тебя из стойбища. Главное, кажется, я, я виноват! Переведи ему, Артем Петрович...
Пойгин выслушал Медведева с бесстрастным видом, порой кидая непроницаемый взгляд на Чугунова.
— Ты зря так испугался этого моего дурацкого чертика.— Степан Степанович с виноватой улыбкой сорвал с себя малахай, швырнул в угол палатки, запустил пятерню в слежавшиеся волосы.— Это же были просто железки, банка консервная...
Медведев знал уже, как провалился Чугунов со своими фокусами: тот покаялся ему во всем в первый же приезд на культбазу.
— Переведи ему, Артем, помири нас, ради бога. Хорошо, если бы он вернулся в свое стойбище.
Приняв от Медведева кружку горячего чая, Чугунов сделал один глоток, второй, блаженно щуря усталые глаза. Долго слушал разговор между Медведевым и Пойгином. Время от времени кивал головой, прикладывал руку к сердцу, надеясь, что Пойгин наконец поймет его и все простит.
- Оказывается, ты мне, Степан Степанович, в тот раз не сказал самого главного,— с некоторым отчуждением промолвил Медведев.— Как же это тебя угораздило сунуть огнивную доску в костер? Ведь это же... это священный предмет, самый главный хранитель очага... Надо же думать, батенька мой, надо считаться...
— Так я... я хотел добра,— не дал досказать Чугунов.— Я хотел отвести от него всякие сплетни о его шаманстве. Если бы знал язык... посоветовал бы сложить всех этих идолов в кучу и поджечь посреди стойбища! Мол, вот, отрекаюсь к чертовой матери, и не говорите, что я шаман!
Артем Петрович задумчиво теребил бороду, словно старался упрятать в ней невольную ядовитую усмешку.
— Добра хотеть мало, его надо уметь делать.
— Да я уж понял, что больше зла натворил. Подыграл, понимаешь ли, этому куркулю Ятчолю.
Услышав имя своего неприятеля, Пойгин сказал, обращаясь к Медведеву:
— Объясни торговому человеку, я очень обрадовался, когда узнал, что он все-таки выследил хитрую лису, понял, кто такой Ятчоль.
— Да я... я его... я из него чуть душу не вытряс, когда раскрылась для меня его куркульская душонка. Спекулянт! Чуть ли не полфактории, понимаешь ли, через подставных лиц перетащил в свою нору. А поначалу-то принял мерзавца вот так, с распростертыми объятиями.— Чугунов широко развел руки.— Заставил, понимаешь ли, куркуля кое-что вернуть в факторию, освободил охотников от его долговой кабалы... И странно, думал, в горы, в глушь уйдет, а он под боком у культбазы оказался.
— Видишь ли, Ятчоль из тех, кто усвоил роль пособника пришельцев. Его не смущало, что был он при американцах, по сути, холуем. Он видел в тем выгоду. Искал ту же выгоду при новых «пришельцах». На тебе обжегся. Попробовал прижиться на культбазе — не прижился. Иные сейчас пришельцы, не желают иметь холуев, не желают подкармливать марионеток... И хорошо, что это чувствует Пойгин и такие, как он... Ну, как твои успехи в языке? Пригодился ли мой словарь?
— Да кое-что, с пятого на десятое, уже кумекаю. Но трудно, не дается язык. Завидую тебе...
— У меня, брат, другое дело. Призвание. Я ведь кандидат наук, лингвист, на этом собаку съел. Вот пишу сразу два учебника для чукотских школ.— Медведев глянул на часы.— Ну, ты тут подкрепляйся, а мне пора. Начинаются оленьи гонки.
Умчались оленьи упряжки, вздымая над снежной долиной мглистое облако. «Ги! Ги! Ги!» — неслись издали возгласы наездников, погонявших оленей. У костров свежевали убитых оленей женщины, с нетерпением поглядывая в ту сторону, где разбивал свою торговую палатку Чугунов. Радовались празднику детишки, боролись, метали арканы.
Пришла пора ждать возвращения гонщиков оленьих упряжек. Да, все ближе перемещается мглистое облако, возникшее от взметенного снега и горячего дыхания оленей. Вот уже видны и первые упряжки.
Женщины и те мужчины, которые не приняли участия в гонках, шумно угадывали победителей. У финиша были выставлены инэпирит — призы. Самым богатым из них был огромный котел, заполненный плитками кирпичного чая, пачками листового табака, спичками. Второй приз тоже вызывал всеобщее восхищение. Это был большой медный чайник с набором фарфоровых чашек и блюдец к ним. Третий многим казался едва ли не первым по своему значению: кому не хотелось бы иметь карабин с десятком пачек патронов к нему?
«Ги! Ги! Ги!» — уже не кричали, а хрипели наездники. Свистели тинэ, с храпом дышали олени.
Вот и вырвался к финишу счастливый обладатель первого приза, за ним второй, третий. Тяжко ходят бока загнанных оленей, дико смотрят их помутившиеся глаза, влажные языки высунуты. К оленям подбегают юноши, быстро отпрягают от нарт. Освобожденные, олени всем телом вздрагивают, стряхивают с себя иней, отбегают в сторону, высоко и плавно поднимая тонкие ноги. Радостные люди хлопают обладателей призов по плечам, весело шутят, завистливо цокают языками.
Пойгин наблюдал за праздником с задумчивой улыбкой. Рядом с ним стоял, уныло ссутулясь, Выльпа.
— За всю свою жизнь я не смог порадоваться ни одному инэпирину,— угрюмо сказал он.— Оленей своих не имел, а бороться и бегать — силу надо иметь. Но где взять силу, если мясо видишь только во сне?
Пойгин повернулся к Выльпе, протянул ему трубку, мечтательно сказал:
— Скорей бы дождаться весны. Вернусь снова на берег, поставлю ярангу у птичьего стойбища. Люблю слушать, как кричат птицы, люблю смотреть, как они гнездятся на скалах. Не могу без моря. Я охотник. Моржовая матерь является мне во сне.— Помолчав, добавил убежденно: — Тебе надо покидать тундру. Ты должен стать охотником. Будем вместе охотиться. Тогда будет у тебя мясо...
Все гуще становилась синева неба, снова набирал силу мороз, сменив короткую оттепель, все ярче светились костры. То там, то здесь схватывались борцы. Оголенные по пояс, они хлопали в ладоши, резко наклоняясь и воинственно выкрикивая: «Гы-а! Гы-а!» Топтались борцы на снегу, стараясь уловить тот миг, когда можно будет ухватить соперника за ногу или сомкнуть руки на его шее. И кто был попроворнее, резко поднимал ногу соперника, и тот, теряя равновесие, валился на спину. Крики одобрения, незлобивые насмешки, советы борцам оглашали долину.
Молчаливый великан Золотой камень смотрел бесстрастно со своей высоты на то, что происходило в долине, а из-за его спины выглядывала такая же бесстрастна я луна. Пойгин кидал на луну короткие взгляды и думал, что надо было посоветовать Рыжебородому дождаться возвращения в земной мир солнца и провести этот праздник не под луной, а под настоящим светилом.
У одного из костров возникло особенное оживление: оказалось, что там решил испытать свои силы борца сам Рыжебородый. Оголив себя до пояса, он широко раскинул руки, весело выкликая соперника; люди изумлялись тому, что тело его покрыто волосами, в шутку называли Кэйныном — бурым медведем; борцы смущенно переглядывались, не решаясь принять вызов. Но вот вызов принял самый сильный. «Гы-а!» — азартно выкрикивал Рыжебородый, хлопая в ладоши. Двигался он медленно, грузно вдавливая ноги в снег, и казалось, что к нему невозможно подступиться ни с какой стороны. Но сам-то он оказался удивительно цепким и проворным и, что самое главное,— могучим несокрушимо. Зрители не успели даже уловить, как он подмял под себя по-медвежьи обескураженного соперника. Возгласы изумления прокатились над долиной Золотого камня: здесь умели восхищаться ловкостью и силой.
Все выше поднималась луна, крепчал мороз, словно бы разъяренный тем, что люди, которые должны бы дуть на окоченевшие руки, топтаться на снегу, отогревая ноги, наоборот, вытирают потные лица, мчатся наперегонки, обнажив дымящиеся потные головы. Да, им жарко, настолько жарко, что плавится снег под их голыми спинами, когда один борец укладывает на лопатки другого.
Началось состязание в беге. Пойгин не выдержал, побежал в группе молодых парней. Ах, как горячо поначалу взбунтовалась кровь, как перехватило восторгом грудь. Сколько раз он на своем веку оказывался у главного приза первым, разгоряченный, с мокрой головой. Какое-то время Пойгин и на этот раз был впереди всех, но вдруг почувствовал, что грудь не выдерживает, а ноги наливаются незнакомой тяжестью. Мимо, словно стремительные тени, пробегали соперники.
Когда наступила пора поворачивать в обратную сторону, к манящим издалека кострам, Пойгин понял, что оказался самым последним. Это его настолько удручило, что он остановился и долго слушал, как натужно колотится сердце. Было тихо вокруг, только звон в ушах да удары собственного сердца, казалось, заполняли всю вселенную, словно бы замершую от изумления: что случилось с человеком? А человек стоял неподвижно, вглядываясь в седую мглу, сквозь которую едва пробивались мутные, расплывающиеся точки костров. Вдруг взрыв восторженных голосов донесся оттуда, где горели костры: наверное, примчался к главному призу победитель. Кто он? Кто? Э, не все ли равно, ясно одно, что это не он, не Пойгин. На какой-то миг в глазах помутилось так, что мелькнула мысль: «Это опять Вапыскат накидывает на мое лицо шкуру черной собаки». Пойгин протер глаза, глубоко передохнул. Красные точки костров возникли снова. Порой они расплывались, словно бы гасли, и опять ярко разгорались, манили к себе.
Пойгин еще раз глубоко вздохнул и повернулся в сторону Золотого камня. Молчаливый великан отсюда казался чуть-чуть наклоненным в сторону долины; можно было подумать, что он склонился, чтобы убедиться: точно ли случилось невероятное с человеком, которого вся тундра и побережье считали быстрее ветра? Пойгин и сам чуть наклонился, вглядываясь в молчаливого великана. По снежной долине, залитой мертвым лунным светом, мчалась какая-то черная точка. Или волк бежит, или опять превратилась в собаку черная шкура, которой душили его? И мчится теперь злая собака, чтобы перебежать дорогу Пойгину, не пустить его к молчаливому великану. Но Пойгин все-таки поднимется к нему. Он сядет у ног великана и долго будет думать, как жить ему дальше. Оставаться по-прежнему в тундре? Однако странная у него здесь жизнь. Порой представляется, что схватили его за шею, как это делает росомаха, главные люди тундры и клонят, клонят голову книзу, стараясь изгнать из него дух противоборства. Но не был бы Пойгин Пойгином, если бы смирился с ними, с их росомашьей повадкой. Кто здесь не чувствует их зубы? Даже те, кто кочует отдельно от главных людей тундры, кто старается найти свою тропу жизни, даже они слышат, как свистят черные арканы над головами: стада их сгоняют с лучших пастбищ, отбивают целыми косяками оленей, метят своим клеймом. Особенно свирепствует Рырка. А черный шаман все мечет и мечет такие страшные арканы, будто взял их у самой луны. Умеет он вгонять душу в озноб таким несчастным, как Выльпа, кому и без того холодно и голодно. Вот почему Пойгин ни на одно мгновение не мирится с черным шаманом. Порой он видит себя белым оленем, а Вапыската черным. Сплелись их рога, сплелись в смертельной схватке, и тот и другой готовы упасть замертво, но не уступить. Вот такая жизнь у Пойгина в тундре...
Может, все-таки вернуться ему на берег? Он со дня рождения истинный анкалин. Он не может без моря. Да, надо вернуться. Но куда? В стойбище Лисий хвост он ни за что не вернется. Правда, там уже нет Ятчоля, однако Пойгин не забыл, как его заставили увезти свою ярангу и все, что было в ней, в морские льды. Надо все-таки подняться к каменному великану и еще раз хорошо обдумать, как жить дальше...
Кажется, все ниже наклоняется молчаливый великан, вникая в думы человека, которому так необходимо найти самую верную тропу в жизни; мелькает тень ожившей черной собаки, похоже, что она замыкает Пойгина в какой-то заколдованный круг. Ах, как хочется разорвать этот проклятый круг!
Непросто было добраться до Золотого камня. Несколько раз Пойгину, карабкавшемуся по скользким, покрытым инеем скалам, приходилось возвращаться вниз с полпути. Дрожали от усталости ноги, кружилась голова, но он вновь и вновь искал подъем на гору. И все-таки поднялся к молчаливому великану. Здесь Золотой камень был неизмеримо выше, чем виделся оттуда, снизу. Прислонившись всем телом к холодной скале, Пойгин долго вслушивался в гулкие удары собственного сердца; порой ему казалось, что он слышит, как колотится и сердце молчаливого великана. Когда немного отдышался — присел на каменный выступ, направил свой взгляд вниз, туда, где полыхали костры, громко разговаривали, смеялись люди.
Как гулко доносятся сюда голоса. Хорошо, когда радость порождает безудержный смех. Вот чему-то расхохотался торговый человек. Ну и умеет же он смеяться! До сих пор думалось Пойгину, что не может быть веселый человек злым. Не был злым и этот странный пришелец. Только вот как же он посмел сунуть огнивную доску в огонь? Пойгину тогда показалось, что закричал от боли и обиды его главный хранитель очага, закричал совсем по-человечески. Услышал бы этот крик торговый человек, наверное, у него стали бы волосы дыбом. Нет теперь того обожженного и обиженного хранителя очага, да и самого очага нет. Придет пора, и уйдут в море льды, на которых покоится яранга Пойгина и все, что было в ней. Что ж, пусть море примет прежний очаг Пойгина. Пусть. Уплывут в бескрайние дали и хранители его прежнего очага. Пусть будет так. Пойгин поставит новую ярангу, заведет новых хранителей очага. Скорей бы пришла весна. Но прежде чем придет весна, Пойгин побывает на морском берегу. Да, он уедет с Выльпой туда завтра же.
Как там дышится Рагтыне? Она так часто задыхалась, чувствуя боль в сердце... Только бы не резали ее русские шаманы. Конечно, никто ее резать не будет. Рыжебородый не мог обмануть. Кажется, пришла такая пора, когда Пойгин хотел бы сказать, что он верит этому человеку...