Древний знак (12-23 главы)

Если увидите опечатку - выделите ее мышью и нажмите Ctrl+Enter. Спасибо!
==================

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
ДРЕВНИЙ ЗНАК

Томас Берг и Гонзаг легли спать, а Ялмар с Марией ушли к морю, туда, где лежали туши убитых моржей. То там, то здесь шмыгали песцы, рычали собаки. Мария смотрела в море, время от времени отступая, когда накат прибоя приближался к ногам. Одна из чаек с особенно пронзительным криком порой почти касалась головы Марии и тотчас взмывала вверх. И вдруг морская вода взбурлила, и на поверхности показалась моржиха с моржонком. Это было так неожиданно, что Мария и Ялмар невольно отбежали в сторону. Моржиха вытолкала на берег моржонка, застонала, потом тихо заревела. Ялмар схватил Марию за руку, сказал потрясенно:
— Он мертв...
— Кто мертв? — не поняла Мария, наблюдая, как моржиха толкает моржонка все дальше на берег.
— Моржонок мертв. Она не может расстаться с ним с той поры, как его убили.
Тяжко вздыхая, фыркая, постанывая, моржиха обнюхивала моржонка, словно пыталась вдохнуть в него жизнь. Вдруг она вонзила клыки в гальку, разворотила ее, заглянула в образовавшуюся яму, вероятно помня, что именно здесь пролилась кровь ее детеныша. Завидев людей, подобрала под себя задние ласты, сделала прыжок. Мария и Ялмар отступили, крепко держа друг друга за руки. Покачав головой, как бы выражая бесконечно горький упрек, моржиха принялась сталкивать моржонка в воду. У самой прибойной полосы высоко подняла голову, заревела и скрылась с детенышем в морской пучине.
Мария и Ялмар долго молчали, глядя на море, и, видимо, все та же чайка пролетела над их головами с истошным криком.
— Господи, мать не верит, что дитя ее мертвое, — обессилев, сказала Мария. — А тут еще звучат в моей памяти слова твоего отца о тревоге в каждом доме, где ждут рождения ребенка...
— Ну ты и выдала себя моему родителю! — невольно воскликнул Ялмар и тут же схватил руки Марии. — Прости, я не о том должен был говорить. Неужели тебе там, у костра, пришло в голову...
— Да, да, да! — не позволила Ялмару досказать Мария. — Я знаю, теперь это будет мучить меня, пока не свершится... Жутко подумать... Мария, которая мечтала родить пророка, и вдруг рожает...
— Э, нет, моя дорогая! Я не позволю тебе думать об этом! Все, все, все! Табу!
— Но твой отец прав, об этом волей-неволей сейчас думает каждая беременная женщина.
— А ты не будешь! Запрещаю. Заклинаю. И пойдем хоть немного поспим.
В полумиле от стойбища, огибая высокий каменный холм, Ялмар и Мария увидели Чистую водицу и Белого олененка. Девочка выкладывала камни вокруг крошечного голубенького цветочка. Белый олененок, широко расставив ножки, казалось, вполне осмысленно наблюдал за ее действиями. Завидев белых людей, Чистая водица подбежала к Белому олененку, обняла за шею, словно показывая, что не даст его в обиду. Потом прогнала с лица притворную враждебность, широко улыбнулась и сказала:
— Мы тут с Белым олененком охраняем цветок. Ведь так мало цветов на нашем острове!
— Откуда ты знаешь язык белых людей? — спросила Мария.
Чистая водица указала на Ялмара:
— Вот он учит. А больше всего сестра моя Гедда. Да
и отец, и еще Брат оленя, Сестра горностая. Мало ли кто.
Ялмар присел на корточки, разглядел цветок, перевел взгляд на девочку.
— А что, если я цветок сорву и подарю Марии?
Чистая водица побледнела, а Мария зажала рот Ялмару рукой.
— Прости, я пошутил.
— Шутка, скажу тебе, довольно жестокая, — с укором сказала Мария. — На тебя непохоже.
Прижав девочку к груди, Ялмар гладил ее по голове, приговаривая:
— Ну прошу тебя, умоляю, прости.
— Подними меня на руки, — попросила Чистая водица. — Правда, я уже большая, но все равно подними.
— С огромным удовольствием.
— Выше. Еще выше! — Чистая водица показала вдаль и спросила: — Кто живет там, далеко-далеко, где море становится небом?
— Там... живет... человечество.
— Че-ло-ве-чес-тво, — по слогам повторила Чистая водица. — Какое оно?
Ялмар долго молчал, грустно глядя в морскую даль, наконец ответил:
— Как тебе сказать. Порой мне кажется, что оно больное и очень несчастное и бредет с заплаканными глазами куда-то наугад... — И, опустив девочку на землю, поспешил раскаяться: — Впрочем, что это я, наговорил тебе глупостей. Человечество здорово. И докажет это...
— Готовишься предстать перед мудрецами? — с усталой улыбкой спросила Мария.
— Да, через двое суток я буду приглашен на трубку здравого мнения.
Белый олененок вдруг хоркнул и помчался по тундре. И можно было подумать, что это движется солнечный зайчик.
— Послушай, Мария! Со мной случилось невероятное! — шутливо воскликнул Ялмар, выхватывая из кармана фломастер. — Волшебный олень умчал меня до той черты, когда был впервые сотворен наскальный рисунок. Я тот первый... самый первый, кто осознал, что такое красота...
Ялмар подошел к каменным выступам холма, выбрал плоскую часть скалы и попытался провести фломастером несколько плавных линий. Время от времени он поглядывал на мчавшегося по тундре Белого олененка и снова мучил фломастер, добиваясь, чтобы на скале осталось хоть какое-то подобие линий...
Мотивы Ялмара Берга на тему о Волшебном олене
И почувствовал олень тот особенный миг волшебного превращения, когда на спине его появлялся Хранитель. И стал он огромным оленем, на рога которого звезды садились, как птицы. И спросил Хранитель:
— Помнишь, как когда-то очень давно бежал за тобой человек с пращой в руках, чтобы убить и утолить свой голод? Не убил тогда тебя человек. Понял ли ты, почему он тебя не убил? Понял ли ты, почему он схватил кусок глины и подбежал к скале, чтобы начертить на ней плавные линии? В тех линиях был ты, бегущий в вечность. А в другом месте и в другое время, возможно, это было немного иначе. Возможно, тогда ты сам был человеком. Ты искал оленя, чтобы убить его и утолить голод. Ты был хмурым и злым, потому что голод мучил тебя, и вдруг ты предстал перед цветком. Ты хотел сорвать его и съесть, уже и руку к нему протянул, но вдруг замер, пораженный. Ты долго смотрел на цветок и никак не мог понять, почему на тебя вдруг нашло просветление. Ты смотрел на цветок и чувствовал, что душа твоя как бы раздвигает и выпрямляет тело твое. Ты смотрел на цветок и старался понять, почему глаза твои обрели способность видеть такое, что еще до сих пор, пожалуй, никто не видел. Нет, глаза твои, конечно, до этого тоже различали цвета — черный, белый, красный, синий, зеленый, но ты был ко всему этому многоцветью совсем равнодушный. И вдруг у тебя словно спала с глаз пелена. И ты еще пока очень смутно стал догадываться, что есть такая сила — красота. Ты еще не знал, как назвать эту силу, но она уже входила в тебя, и ты не сорвал цветок, ты опустился перед ним на колени и стал оглядываться вокруг. Голубое небо, облака, зажженные солнцем, само солнце, синие зубцы гор, зеленые лужайки, деревья, птицы, наконец, олени — все, все это ты увидел иначе. О, как прекрасны олени!.. И ты схватил кусок глины, подбежал к скале и, кинув взгляд на оленя, начертил несколько линий... Нельзя сказать, что рисунок оказался очень похожим на оленя, но это был знак...
Прошло время. И возникли высокие понятия, в которых звучало особое слово «знак». Вот послушай: преданности знак, любви и уважения знак, постоянства знак, совершенства знак. Наконец, свободы, братства, равенства знак. Ив каждое такое понятие вкладывалось предзнаменование добра. У человека всегда была и всегда будет надежда на предзнаменование добра, хотя он знал и знает, что такое и недобрые предзнаменования. Но в том древнем знаке, который оставил человек на скале, впервые почувствовав, что есть волшебная сила красоты, в том древнем знаке, который повторится много раз другими людьми, в других местах, в том древнем знаке, высеченном на скале, одержимо, в поте лица, уже изначально таилось доброе и только доброе предзнаменование. Постепенно человек понял: в основе самых светлых, самых человечных идеалов должно быть прекрасное. Идеал тоже знак.
Не скоро будет не только произнесено, но и начертано слово «знак». Еще пройдут века, после которых человек придает особую таинственную силу письменному знаку. Вот в этих благословенных местах впоследствии возникнут магические знаки — руны. Как знать, возможно, тот первый силуэт оленя, который начертил человек на скале, стал первой руной на лике планеты! Стал руной, удостоверяющей ее красоту, стал руной, охраняющей ее от злого начала... Не припомнишь ли ты, с чего это все началось? И можешь ли себе представить, что руна потеряет волшебную силу и не оградит Землю от злого начала? И что такое в конечном счете красота, как не сам человек, если он действительно человек. А если это именно так, то неужели он не сможет сберечь свой родной дом — планету Земля?..

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
ТАК КТО ЖЕ ДИКАРЬ?

И на второй, и на третий день Чистая водица приходила к цветку, чтобы охранять его. Порой она неподвижно смотрела вдаль, как бы проникая взглядом за черту, где море становилось небом, и стараясь представить себе: какое же оно — человечество? Чистая водица думала об этом, потому что запали ей в память слова Ялмара о боль-пом и несчастном человечестве. И теперь вот ей виделся в воображении великан, который шел, не ведая пути, со слезами па глазах... Неуловима черта, за которой море ста-повилось небом. Где-то там Большая земля. И странно, если она большая, то почему ее не видно?
Летели лебеди, сверкая удивительной белизной крыльев на солнце. Чистой водице мгновениями казалось, что на нее наплывает прекрасный сон. Вот сейчас и она, как это часто случается с нею во сне, поднимется в небо и полетит в лебединой стае, полетит туда, далеко-далеко, где живет человечество. Но прежде она посмотрит на этот цветочек с поднебесной высоты, чтобы полюбоваться им, как любуется само солнце... Летят лебеди. И Чистая водица в воображении своем летит вместе с ними... Где же сегодня Белый олененок? Возможно, и ему вздумалось бы представить себе, что он летит в лебединой стае. Опустилась бы Чистая водица с Белым олененком в том мире, где живет человечество, и рассказали бы они о прекрасном цветке, который растет на их острове... Все ближе, ближе лебеди. Вот уже птицы над Чистой водицей. «Ну, опуститесь на землю, лебеди, или сделайте круг над цветочком», — мысленно просит Чистая водица. Но улетели лебеди.
Чистая водица поправила камешки вокруг цветочка и уже было решила идти в стадо к Белому олененку, но вдруг заметила, что с холма, с которого вчера сошли Гедда и Ялмар, спускаются несколько человек. Все они были с. рюкзаками и винтовками за плечами, все бородаты. У двоих бороды огненно-рыжие, у одного светлая, а у четвертого черная, из которой торчал, казалось, только красный нос. Подошли люди к Чистой водице, светлобородый приветливо улыбнулся. И Чистая водица сначала робко, а потом доверчивей в ответ улыбнулась. Пришельцы поснимали рюкзаки, уселись на землю, закурили кто трубку, а кто сигарету. Они мирно беседовали, приветливо поглядывая на ребенка, возможно, им вспомнились свои дети, и грусть высветилась в их глазах. Чернобородый вытащил из кармана мешочек, степенно развязал его, достал несколько кусочков сахара, протянул Чистой водице.
— Как тебя зовут?
— Чистая водица, — назвала свое имя девочка на языке белых людей.
— Это твое имя? — опять спросил чернобородый. И, не получив ответа, заговорил со своими спутниками: — Странные люди. Как они могут жить в этом гиблом месте, особенно зимою? Видно, мне это никогда не понять. Пожалуй, они мало чем отличаются от своих оленей. Подножный корм есть, и ладно.
— Да, но ты вдумайся, какое имя у этой девчушки — Чистая водица! — возразил человек со светлой бородой, у которого глаза были как просветы неба между тучами. — Это, брат, поэзия.
— Ну что ты этим хочешь сказать? — позевывая, спросил чернобородый; видно, он очень хотел спать.
— А то, что все зависит от души. Возможно, что они на своем острове видят столько красоты, сколько ты не увидишь даже где-нибудь в прекрасной Испании.
Два рыжебородых, сонно щурясь, равнодушно молчали. Но вдруг один из них, с лицом одутловатым, с глазами навыкате, громко расхохотался, указал пальцем на цветок, приговаривая:
— Нет, вы полюбуйтесь! Это их национальный парк! Жалкий цветок, огороженный камнями.
Чистая водица метнулась к цветку, заслонила его собой.
— Бывает, что в таком цветке иной увидит больше красоты, чем мы, все вместе взятые, в каком-нибудь розарии, — возразил светлобородый.
— Не пугайте девочку. Видите, она даже побледнела, — сказал второй рыжебородый с длинным лицом и почти нежно добавил: — Ребенок играет. Она, видно, боится, как бы мы не растоптали ее цветок.
— А я вот сейчас проверю, — сказал рыжебородый с одутловатым лицом. Кряхтя, он тяжко поднялся и занес огромный резиновый сапог над Цветком.
И закричала Чистая водица. Так закричала, что, кажется, голос ее ушел далеко-далеко, за ту черту, где море становится небом, за черту, где живет человечество.
Светлобородый вскочил и рванул на себя рыжебородого, дал ему увесистую затрещину. Рыжебородый потер ухо, конфузливо усмехаясь, сказал виновато:
— Вот дурак, шуток не понимает.
— Знаем мы твои шуточки, — не сразу отходя от гнева, сказал светлобородый. А когда успокоился, заговорил уже совсем другим тоном: — Ты вот представь себе, что было бы, если бы такой цветок обнаружили, допустим, на Марсе. Сколько бы восторгов было здесь, у нас! А у себя, на Земле, изводим леса, реки в клоаки превращаем. Другой раз стрекозу увидишь и дивишься, как чуду. Да это и есть, в сущности, чудо. Миллиарды лет стрекозе. Человека еще не было, а она уже на солнышке крылышками трепетала. Да только из-за одной такой стрекозы земной шар как мать, как дитя оберегать надо. Ради одного этого цветка на цыпочках ходить бы, чтобы, не дай бог, не сделать ему худо. А мы на него сапожищем...
— Да пошутил я, — уже совсем виновато отозвался рыжебородый с одутловатыми щеками. — Что я, зверь какой, что ли?
— Я вообще о всех нас, грешных, — грустно ответил светлобородый и вдруг усмехнулся. — Представь себе, что было бы, если бы, допустим, на Марсе обнаружили тебя...
— Меня?
— Да, тебя. Вот лишь тогда ты и сам в полную меру понял бы свое значение. А мир бушевал бы, пораженный неслыханной сенсацией. На Марсе обнаружилось разумное существо!
— Это он разумное существо? — спросил чернобородый и расхохотался.
— Представь себе, именно разумное. Носитель мысли. — Светлобородый слегка постучал себя по лбу. — И ему изумились бы как истинному чуду. Да он и есть, в сущности, чудо!
— Скажи, пожалуйста, я и вдруг чудо, — несколько смущенно произнес рыжебородый с одутловатым лицом.
— А тут вот тебя считают не таким и разумным, а о чуде лучше уж и не говорить. Даже ты сам для своя, в собственных глазах, пожалуй, никакой цены не имеешь...
— Ты прав, уважаю я себя маловато. Да и вас заставить себя уважать не сумел.
— А жаль. В этом есть какая-то обиднейшая несправедливость. Ведь ты человек. Ты действительно чудо, может быть, единственное, если не считать других землян, на всю вселенную. Ну почему, почему мы не можем глянуть на Землю со стороны, почему не можем глянуть на этот цветок как бы с Марса? Почему не можем просветленно переоценить или, в конце концов, достойно оценить все это многообразие жизни, которое даровано тебе какой-то щедрейшей космической судьбою? А что, если такого чуда, как Земля, нет нигде во всей вселенной? Тогда мы с нашим отношением к ней... безмозглые тупицы, космического масштаба преступники. Ну как повернуть сознание человека, чтобы он вышел из своего состояния каннибализма? Да если бы растоптал цветок, ты был бы каннибал, понимаешь?
— Вот прицепился!
— Я другой раз лягу на землю, смотрю в небо и кричу мысленно на всю вселенную: живое, отзовись! Мы измучились тут за века и века в чувстве какого-то космического сиротства. А потом ловлю себя на мысли, что вот так же, как ко вселенной, надо обращаться к малой букашке: живое, отзовись, умоляю, не порывай со мной связи, не оставляй сиротою...
— Тебе бы стихи писать или пастором — проповеди читать в храме, — растроганно сказал чернобородый, лежа на земле и с тоскою глядя в небо, — а ты по тундре бродишь, камешки для Гонзага обнюхиваешь...
— Не напоминай мне об этом типе, — страдальчески попросил светлобородый. — Сегодня я ему скажу. Такое скажу! Послушай ты, скотина, скажу я ему, проваливай отсюда как можно дальше. Оставь эту землю местным людям. Здесь нет ни черта, кроме камней.
Светлобородый встал, странно огляделся и продолжил вполголоса с таинственным видом:
— А я его сегодня напугаю. Я сам здесь испытываю непонятное чувство... здесь есть тайна... жуть какая-то, как в Бермудском треугольнике. Здесь дух какой-то живет. Не вздумайте его растревожить! Вот что он услышит от меня! — И, уронив вдруг вяло руки, закончил угрюмо: — Все. Почесал когтищами душу, и хватит. До крови расцарапался. Надо идти.
Белые люди вскинули рюкзаки и винтовки за спины и пошли. Светлобородый повернулся, приветливо помахал Чистой водице. Девочка подняла руку и медленно помахала ему в ответ. Долго смотрела Чистая водица вслед белым людям, размеренно шагавшим по тундре в глубь острова, наконец перевела взгляд на цветок, бросилась перед ним на колени. Не рассчитав, больно ударила о камень колено, .сморщилась, закрыв глаза, дожидаясь, когда утихнет боль. Наконец склонилась над цветком, сказала, прикрывая рот рукой:
— Вот видишь, я тебя спасла... Я Хранитель.
Долго сидела Чистая водица рядом с цветком пригорюнившись, даже щеку рукой подперла, как это умеют делать только взрослые женщины, когда на них находит печаль. Вывел ее из такого состояния Брат медведя.
— Ты что это, доченька, так грустно смотришь на свой цветок? — спросил он, сначала прокашлявшись, чтобы не напугать дочь.
Чистая водица медленно повернула голову, глядя на отца не по-детски печальными глазами.
— Тут были белые люди. Один из них хотел наступить
на цветок, но второй, не позволил.
— Вон те? — спросил Брат медведя, показывая на идущих но тундре людей.
— Они.
— Геологи, — угрюмо сказал Брат медведя и, усевшись рядом с дочерью, уставился на цветок, глядя на него точно так же, как только что смотрела Чистая водица.
— Скоро зима. Цветок замерзнет, — грустно сказала Чистая водица.
— Ты маленький чум над ним поставишь. Я тебе помогу. Цветок зиму проспит в чуме, а летом опять зацветет.
Вынув из кармана замшевый мешочек, Брат медведя вытряхнул из него на землю фигурку, вырезанную из моржового клыка, несколько напильников и ножичков, скребков разной величины. Чистая водица подняла с земли фигурку, долго рассматривала ее, наконец спросила:
— Это что будет?
Долго молчал Брат медведя, изредка затягиваясь из трубки, наконец ответил:
— Талисман.
— Кому?
— Жене Хольмера. Хольмер, который берег зверей. А его за это скверные убили. Да, да, есть скверные. Я сделаю талисман, в котором жена узнает лик своего мужа.
Чистая водица с любопытством разглядывала костяную фигурку.
— Кажется, и вправду похоже на Хольмера. Он всегда мне гостинцы давал.
— Ну, может, и не очень похоже. Пусть будет хотя бы намек.
Поднявшись на ноги, Чистая водица всмотрелась в даль, в ту сторону, где паслись олени, и сказала:
— Что-то Белый олененок не идет ко мне. И я без него тоскую.
— Ничего, придет. Ему ведь надо пастись... Хочешь, я тебе что-нибудь веселое расскажу? Слушай... Однажды подошел ко мне в тундре огромный медведь. Встал на дыбы, лапы расставил, не то обнять меня хочет, не то задрать. Я карабин не стал вскидывать, спрашиваю его: «Ты, кажется, не знаешь, что я твой брат?» Медведь кивает головой, говорит: «Знаю, что тебя зовут Братом медведя. Но чем ты докажешь, что ты мой брат? Покажи зубы». Я показал. Медведь зарычал, наверное, таким образом осмеял меня, и говорит: «Какой же ты медведь? Не вижу ни одного клыка. Покажи когти». Я руки протянул. Медведь еще громче зарычал: «Какой же ты мне брат, ты совсем не похож на меня. У тебя нет когтей. Смешно смотреть на твои слабые лапы. Я, пожалуй, задеру тебя за обман». — «Подожди, — говорю я ему, — спроси что-нибудь еще...» — «Что же я у тебя спрошу? Мне и так все ясно. Обманщик ты. И шерсти нет на тебе, только на голове. И сила, видно, не та. Впрочем, давай поборемся. Если поборешь меня, то, может, я еще и поверю, что ты и вправду мой брат». Я, конечно, знал, что люди считают меня очень сильным. Но побороть медведя... тут, сама понимаешь, дело нешуточное.
Чистая водица засмеялась, одолевая некоторый испуг.
— И тогда говорю я медведю: «Нет, не буду я с тобой бороться. Если поборю тебя, то ты можешь опечалиться. Я не хочу печалить брата. Давай лучше я тебе свои вопросы задам». Медведь поскреб затылок, задумался. Потом вот так лапой махнул и говорит: «Спрашивай, шут с тобой. Попробую ответить». — «У тебя есть дети?» — спрашиваю я. «Как же! — гордо отвечает медведь. — Есть, конечно». — «И ты, наверное, очень любишь их?» — «О чем тут говорить? — отвечает медведь. — Конечно, люблю». — «Ну вот видишь, — говорю ему. — И я детей своих люблю. Выходит, похожи мы. Наверное, все-таки братья». Медведь подобрел, лизнул меня в нос и сказал: «Теперь я вижу, что ты и вправду мой брат. Иди, пока солнышко светит, к своим детям, а я пойду к своим. Сколько у тебя детей?» — вдруг спрашивает медведь. «Много, — говорю я ему, — сбился со счету». — «Кого любишь больше других?» — «Всех люблю, — отвечаю ему, — особенно Чистую водицу». — «Вот и я всех люблю, — сказал медведь. — Теперь я окончательно убедился, что мы братья!» Так мы и разошлись с медведем. Да, совсем забыл, он просил тебе привет передать.
Чистая водица схватила руку отца, прижала к своей щеке, потом сказала:
— Я все-таки пойду и поищу Белого олененка в стаде.
— Пойдем вместе.
Отец и дочь направились в стадо.
И вдруг Чистая водица показала на скалу, на которой Ялмар два дня назад пытался, сделать свой наскальный рисунок.
— Глянь сюда! Вон там Ялмар Белого олененка рисовал. Смотрел на него и чертил, чертил. И почему-то сильно волновался при этом...

Приглашение Ялмара Берга к трубке здравого мнения

По истечении двух суток Ялмар Берг предстал перед мудрецами в чуме Брата совы.
— Сядь вон на ту шкуру белого оленя, — попросил хозяин чума, глядя на Ялмара из непомерного своего далека: старик уже сумел уловить тот миг, когда душа и разум возвышаются над всем преходящим. — Ты с детства хорошо знаешь наш язык, и это поможет нам понять друг друга. Мне предопределено волею мудрецов задать тебе несколько вопросов. Но прежде раскури священную трубку.
Приняв бережно трубку, Ялмар внимательно рассмотрел ее, наконец раскурил и, затянувшись, сказал шутливо:
— Трубка эта куда крепче моей. Даже слезу вышибает.
Брат совы вежливо улыбнулся, но не больше: не хотел изменять печальной торжественности своего душевного состояния. И приняв трубку, в свою очередь, затянулся, помолчал со значительностью священнодействия заклинателя стихий: ведь речь должна была идти о предвестье всесветной беды. Наконец спросил:
— Верно ли, что существует огонь, который может сжечь всю землю, именуемую нами срединным миром?
— Верно, — не сразу ответил Ялмар, показывая, что ему не так и легко давать утвердительный ответ на столь страшный вопрос.
— Огонь — это не всегда благо. Вот горит костер. От его огня скоро закипит чайник. Но зачем сжигать весь чум с обитателями, чтобы вскипятить чайник? Кто будет пить чай?
— Вполне здравый вопрос.
— Его может задать и ребенок. Но как отвечает на это род людской, который, по словам колдуна, скоро сгорит вместе со всем сущим? Конечно, мы не верим колдуну, но нам тревожно...
— Миллионы здравых людей говорят, что чум сжигать, чтобы вскипятить чайник, да еще с мыслью никому, кроме себя, не позволить из него попить чаю, нелепо и дико.
— Постой, постой, — взмахнул рукой Брат гагары, вскидывая длинное горбоносое лицо. — Ты, кажется, речь завел о тех, кто жаден...
— Да, моя мысль об алчности тех, кто слишком много имеет, но хочет иметь безмерно больше. Давятся, а заглатывают еще и еще, и теряют рассудок. И всё в их представлении перевернулось. Грабителем называют того, кто мешает им грабить. И разбойником называют того, кто их уличает в разбое.
— Да, мало здесь здравого смысла, — угрюмо сказал Брат кита, — совсем нет смысла.
— Но представьте себе, — воскликнул Ялмар, — они пытаются соотносить все это со здравым смыслом!.. И на чалось это давно, — продолжал он, испытывая искреннее волнение первооткрывателя истины, хотя понимал, что в человечестве об этом говорят века и века. — Сначала алчный не атомной бомбой замахивался, а поднимал палицу и ревел утробно: «Это мое и это мое, и только мое!» А тот, кто палицу превращал в молоток, предпочитая не убивать, а создавать все необходимое для жизни человека, постепенно приходил к здравой мысли: почему вещи, которые он создает, присваивает себе алчный?
— Действительно, почему?! — изменяя своему бесстрастию, в сердцах спросил Брат гагары. — Может ли что-нибудь еще вот так же быть дальше от здравого смысла? Где алчность, там злоба, хитрость, обман, лицедейство. Где алчность, там бывает даже убийство...
— Где алчность, там нет братства, — возвел в степень высшей мудрости слова Брата гагары хранитель священной трубки Брат совы.
«Вот, вот, братство!» — мысленно сказал себе Ялмар. Он понимал, что здесь придают особое значение вещам, которые звучат, как говорится, азбучной истиной. Можно судить об этих людях как о наивных существах, как о детях, у которых еще очень чистое и определенное представление о том, что есть добро, а что зло; глаз их четко различает белое и черное, поскольку они не притупили остроту зрения туманом казуистики, софистики, демагогии, туманом, блуждая в котором, иные начинают верить, что черное есть белое, а белое — черное. Да, можно называть их наивными детьми. А между тем они мудры. И потому бесконечно мудры, что их вера в азбучные истины лежит в основе самой древней мечты человечества о братстве.
Мечта о братстве, о равенстве. Она лежит краеугольным камнем в основе всех нравственных исканий. Ведь еще когда было спрошено устами героя произведения славного английского писателя Ленгленда: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто же тогда был дворянином?» Здравый вопрос, ответ на который все ставит на свое место в определении истинных нравственных ценностей. Ну, ну, ответь, ответь на этот вопрос каждый, кто тщится доказать, что право быть магнатом и властвовать над другими дано от бога...
Требовал Ялмар от своего воображаемого противника ответа на здравый вопрос и думал о том, что сам-то он не просто в чем-то просвещает этих, возможно, наивных, но здравых людей, а держит перед ними экзамен на понимание той неистребимой мечты человечества о братстве людском, которая как раз и выдерживает испытание силой самого здравого мнения.
— Я знаю, там, на Большой земле, есть Дом мудрецов, где, вероятно, тоже курят трубку здравого мнения, — сказал Брат совы, поправляя костер. — Как думаешь, могли бы они пустить нас к себе и выслушать наше, как мы его понимаем, здравое мнение о необходимости истинного братства, которое предают алчные?
И опустил в смущении и в горьком стыде лицо Ялмар.
Нет, ведь не выслушают их в нашем парламенте. А если бы и случилось такое, дикарями бы обозвали. А истинного дикаря, который занес ядерную палицу над земным шаром, полагая, что он никогда еще не обладал такой силой, такой возможностью, как сейчас, чтобы властвовать над миром, этого дикаря выслушивают благоговейно, как мессию. Так кто же дикарь: Брат совы или этот «мессия»?
— Я понимаю, ты не хочешь лгать, — сказал с уважительным сочувствием Брат совы. — Никто там наше мнение не стал бы выслушивать.
Брат зайца, поглядывая на Ялмара, в какой-то нерешительности потрогал раздвоенную губу — олень рогом еще в детстве ударил.
— Прости меня, Ялмар, но я хочу тебя спросить. Твой отец, а наш хозяин, признает ли он в мыслях твоих силу здравого мнения?
Не сразу поднял голову Ялмар... Брат зайца с прямотой человека, идущего от солнца, выдержал его взгляд.
— Нет, отец согласиться со мной не может. Для него «мое» — высший закон жизни.
— Что ж, прими нашу трубку, — сказал Брат совы. — Ты был откровенным даже тогда, когда речь зашла о твоем отце. Я не скажу, что мы очень любим его. Но он твой отец и человек, и пусть да будет в нем сила здравого мнения...
Ялмар вышел из чума и вдруг столкнулся лицом к лицу с Габриэлом Фулдалом, которого здесь считали колдуном и называли Братом луны. Сложным было чувство Ялмара к этому человеку. Он и глубоко сочувствовал ему, понимая, что перед ним жертва жестокого мира, и чуждался его, не всегда веря, что видит больного, полагая, что тут налицо случай какого-то странного падения.
Высокий, сутулый, с длинным узким лицом, Фулдал выглядел неприкаянным, однако он не производил впечатления человека безобидного.
Габриэл Фулдал был выходцем из северного племени островитян, долго жил в столице, закончил философский факультет университета. Обладая завидной памятью, он мог свободно цитировать многих философов, от древнейших до современных, порой позволяя себе роскошь ниспровергать великих с их высоких пьедесталов, не замечая, что сам при этом производит впечатление человека вздорного, страдающего непомерным самомнением. Потом Габриэл Фулдал увлекся мистическими теориями и возомнил себя чародеем, оракулом, что наводило многих на мысль о болезненных сдвигах в его психике. Жена Габриэла Фулдала, белая женщина, ушла от него, и он перебрался на заполярный остров к своим дальним родственникам, поселился во втором стойбище, кочевые пути которого нередко пересекались со стойбищем Брата оленя.
Порывая с большим миром, Фулдал разжег посреди стойбища костер и начал бросать в огонь свое прежнее платье — костюмы, сорочки, белье.
— Я приношу все это в жертву злым духам, которые преследовали меня, как злые собаки, там, среди белых людей, — объяснял он свой странный поступок изумленным соплеменникам. — Что такое обезьяна для человека? Предмет смеха или болезненного стыда. И тем же станет человек для сверхчеловека — предметом смеха или болезненного стыда. Так говорил Заратустра.
Жители стойбища наблюдали за Братом луны на почтительном расстоянии от костра, обращались к тем, кто хоть немного знал язык белых людей: о чем говорит этот странный пришелец?..
— Я смею утверждать совершенно иное. Был человек, истинный человек, когда он находился в состоянии первочеловека. А потом он пошел по кривой тропе так называемой цивилизации. И теперь стал невиданной и неслыханной прежде обезьяной. Компьютерный робот передразнивает действия человека. А человек передразнивает робота. Тот и другой и есть новый вид чудовищной обезьяны. А не вернее ли будет сказать, что мы идем не от обезьяны к человеку, а от человека к механической, бездушной обезьяне? Вот что утверждаю я с чувством стыда за так называемого цивилизованного человека, с чувством скорби по исчезнувшему первочеловеку. Но исчезли еще не все. Я надеюсь увидеть именно среди вас бесконечно дорогого мне первочеловека.
Чадил костер черным дымом горящих одежд, одуряя людей и собак невыносимой вонью. Люди терпели. А собаки, казалось, выворачивали себя наизнанку в остервенелом лае. Вот и ботинки свои пришелец швырнул в огонь.
— Я ходил в этой обуви по кривым тропам призрачного успеха, — объяснял он, нисколько не заботясь о том, чтобы его хоть немного поняли. — Я шел в них в университетские аудитории с мечтой постигнуть светлую мудрость самых великих рода человеческого. И понял наконец, что я пил воду во сне и никак не мог напиться. Мудрость великих — мираж, мираж, и только мираж, если и не болото к тому же. Я шел в салоны аристократов, как в храм. А видел обиталище самодовольных скотов, порой опускающихся до гнусности обыкновенного расизма. Я шел по следам любимой женщины. И она приняла меня в свое брачное ложе. Я был счастлив, что женщина эта бросила вызов родителям, друзьям и вышла замуж, как говорила она, за «гордого дикаря». Но оказалось, что она больше любила самое себя в надуманной любви ко мне. И опять мираж, мираж, и только мираж. И я сжег себе душу, так и не утолив жажду. Как-то случилось, что женщина эта вымазала мне при гостях физиономию горчицей. Если бы вы знали, как мне было горько, и вовсе не от этой проклятой горчицы...
Брат луны всмотрелся в фотографию бывшей жены, изорвал ее, бросил в огонь и вдруг заплакал. Это было невероятно. Здесь мужчины не позволяли себе за всю свою жизнь уронить и слезинки после того, как им исполнялось десять лет. А этому, кажется, уже за тридцать, но слезы, истинные слезы бегут и бегут по его впалым щекам, и тут лишь приходится разводить руками. И ведь ничего не поймешь, о чем он говорит. Неужели забыл свой язык? Или нет на языке северного племени таких жалобных слов, от которых мог бы заплакать даже мужчина?
Не знали эти люди, какие чудовищные перегрузки перенес их соплеменник, когда пытался одолеть «звуковой» барьер безумного мира с надеждой ужиться в нем. Не ужился. Его словно взрывной волной отбросило в какие-то немыслимые крайности и с такой силой зашибло, что все чистое, доброе в нем превратилось в свою противоположность. Ненавидя зло, он пришел к злу: такую вот нехорошую шутку сыграла с человеком жизнь.
Конечно, если бы соплеменники Брата луны были способны вникнуть в самую суть его исповеди, то они поняли бы, что имеют дело с человеком не только оскорбленным, униженным, разочарованным, но и чрезвычайно самолюбивым, капризным, даже в некотором смысле избалованным. Вышло так, что Габриэла Фулдала, особенно в его студенческую пору, боготворили хорошие люда, старались ему помочь выстоять в жизненной буре; он на какое-то время стал знаменитостью университета, привык к вниманию, не всегда замечал, что в преуспевании его главную роль играл не труд, затраченный им в постижении наук, не упорство, а чье-то снисхождение к нему, в конечном счете не только обидное, но и губительное для него. Когда жизнь заставила убедиться, что он взошел далеко не на ту высоту, на которой себя представлял, он ожесточился, винил в этом кого угодно, но только не себя. А тут еще не упускали возможности потешиться над «гордецом из аборигенов» люди действительно гнусные, зараженные бациллой расизма. Габри-эл Фулдал сражался с ними не на жизнь, а на смерть, не замечая, как постепенно становился на одну плоскость со своими недругами. Гипертрофированное самомнение Габриэла Фулдала отталкивало от него друзей, вооружало его врагов и развивалось в нем в психическую болезнь. Гордость его перерождалась в гордыню, чувство достоинства — в самообожание, чувство протеста против несправедливости — в мстительность, в страсть к скандалам, в желание казаться во что бы то ни стало страшным. Прозванный колдуном, он и в самом деле начал изображать из себя человека, который познался с самим сатаной, пришел к открытию, что это кое-кого пугает. И Габриэл Фулдал почувствовал себя окрыленным. Наконец-то он нашел себя! Пусть он будет колдуном, если так угодно судьбе. Чувство страха — это, пожалуй, самая действенная сила в апокалипсический век. Нет больше философа Габриэла Фулдала, есть колдун по имени Брат луны. Он сжег не просто одежды, а мосты в мир, который называют цивилизованным. Все! Кончено. Тем более что тот страшный мир изжил себя и скоро, судя по всему, сгорит в чудовищном огне, который сам на себя навлек.
— Я много думал, кто же я есть, — Фауст, постигающий абсолютную истину, или Мефистофель, который охотится за его душой? Как вы думаете, кто я? — вопрошал он, упиваясь тем, что его слова на языке белых людей ничего, кроме страха, у соплеменников не вызывают. — О, вам жутко, и вы ничего не понимаете, о чем я спрашиваю. Но дело в том, что я не просто к вам обращаюсь, я хочу дознаться у самой судьбы: кто я есть и что она, судьба, предначертала мне? Страх в ваших глазах — самый точный и благоприятный для меня ответ. Я ваш властитель! Вот что я чувствую, глядя на вас.
В тот же день, когда Брат луны сжег свои прежние одежды, он убил ворона и распотрошил его на глазах у соплеменников, гадая по его требухе.
— Скоро там, на Большой земле, разразится всепожирающий огонь, — вещал он, указывая на юг пальцем, перепачканным кровью птицы. — В живых останемся только мы, обитатели этого острова. Отсюда пойдет уже совсем иное человечество, на новых началах...
С тех пор Брат луны прожил на острове уже десять лет. Он построил свой чум, жил в нем один. Бесцеремонно входил в любой из чумов и садился на почетное место, полагая, как само собой разумеющееся, что его сейчас же накормят и напоят. И его поили и кормили — все боялись колдуна и в стойбище, и на острове. Не признал его и не покорился ему только Брат оленя.
Ялмар знал все это и теперь не без досады думал о том, что приход Фулдала в стойбище Брата оленя не сулит людям ничего хорошего.
— Я бы больше всего, Ялмар, не желал, чтобы вы. обращались ко мне как к Габриэлу Фулдалу, — не столько вызывающе, сколько печально сказал колдун. — Не скрою, из всех белых людей вы мне один в известной степени симпатичны. И я почти рад вас видеть.
— Благодарю. У меня тоже к вам добрые чувства.
— Ну уж такие и добрые. Это ваши светские любезности. К тому же вы не можете не испытывать ко мне подозрения, вам кажется, что я обижаю здешних людей, которых, я верю, вы искренне любите...
— Что ж, вы правы.
— Ну вот видите. Впрочем, можете меня называть Габриэлом Фулдалом, вам я это разрешаю. Вы, вероятно, считаете меня безумцем?
Стараясь улыбкой скрыть чувство неловкости, Ялмар спросил:
— С чего это вы взяли?
— Я ненавижу белых. Но когда смотрю на вас, мне приходит страшная мысль: а не заболел ли я... расизмом наоборот?
— Тут есть над чем подумать.
— Не учите меня! — вдруг резко сказал Фулдал. И тотчас же смягчился. — Простите, Ялмар. Нет ли у вас свежих газет? Хотя из них не так и много поймешь, но все-таки...
— Я дам вам относительно свежие газеты.
— Я пришел заключать союз с Братом оленя. Я готов признать его вторым лицом на острове после меня, но при условии, что он заколет у жертвенного костра Белого олененка, о котором я много наслышан.
— Да вы что?! — невольно вырвалось у Ялмара. — Вы не посмеете этого требовать!
— Нет, почему же?.. А вам-то какое дело до этого?
— Как сказать, — Ялмар снова попытался улыбнуться, понимая, что спорить с этим человеком бесполезно,— вам известна, конечно, здешняя легенда о Волшебном олене...
В этом вся соль. Этот олень несет на рогах солнце. А я Брат луны. Не сменить ли светило на рогах оленя? Что, если Волшебный олень понесет вместо солнца луну?
В глазах Фулдала засветились огоньки безумия. «Нет, он, кажется, все-таки больной», — подумал Ялмар.
— Я, пожалуй, над этим серьезно поразмышляю, — сказал Фулдал, воодушевляясь. — Я пошел! Мое стойбище здесь недалеко, вон за тем горным отрогом. Буду рад, если заглянете. Заодно прихватите газеты.
Фулдал размашисто пошагал прочь от стойбища, так ни разу и не оглянувшись.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
ГДЕ ЖЕ ПРЕДЕЛ ЛИЦЕДЕЙСТВУ?

И снова Мария оказалась на берегу своего любимого озера, где была у нее крошечная вилла, в пригороде, под столицей. Переводила с английского языка несколько документов для публицистической книги Ялмара «Бесовство как следствие ядерных амбиций». В субботу к вечеру приехал Ялмар. Он, как всегда, шутил, помогая Марии готовить ужин, комично изображал деревенского парня, распаленного страстью, однако в шутке знал меру и был в проявлении чувства к любимой женщине именно тем, кем родился, — Ялмаром Бергом. Однако за ужином он попритих, все чаще обращая отсутствующее лицо куда-то в пространство.
— Ты не очень соскучился по мне, — с невольной обидой сказала Мария и, заметив почти мальчишеский испуг в глазах Ялмара, вдруг рассмеялась. — Прости, я несправедлива. Ты опять что-то в душе ворочаешь и обращаешься ко всему свету, по крайней мере, такой взгляд у тебя...
Ялмар смешно проморгался, даже протер глаза кулаками и спросил:
— Ну как, теперь все в порядке?
— Теперь ты вернулся ко мне... Но что тебя так далеко уводит? Давай уж рассказывай...
— Обелиски, обелиски, обелиски, — тихо промолвил Ялмар, опять уходя печальным взглядом в пространство.
— Ты о чем?
— Вчера я встречался с группой ветеранов войны оттуда, — Ялмар кивнул головой в сторону востока. — Приехали поклониться могилам однополчан. И представь себе, на братской могиле солдатского кладбища есть имя одного из них...
— Господи, как это можно... живой, а похоронен? — Глаза Марии распахнулись более чем изумленно.
— В братской могиле была похоронена... нога солдата. Полагали в свое время, что это все, что осталось от него. И похоронили человека, определив его имя по блокноту, найденному в сапоге.
Прижав к вискам руки, Мария медленно качала головой, словно унимая боль.
— Но это еще не все, — продолжал Ялмар, закидывая правую ногу на колено и с болезненным видом притрагиваясь к ступне...
— Что, болит?
— Болит. Не у меня. У Дмитрия. Так зовут ветерана. Можешь себе представить — у него все эти тридцать с лишним лет болит именно правая нога, которую похоронили. Мучительная боль в несуществующей ступне...
— И всегда ты найдешь именно ту иглу, на которую не можешь не наткнуться сердцем. — Мария подошла сзади к Ялмару, обняла его, расстегнула на нем сорочку, осторожно, словно боясь причинить боль, притронулась ладонью к груди, где билось сердце. — Значит, ты встречался с людьми с той стороны...
— Встречался...
Мария села за стол, положила руку на рукопись Ялмара едва не с такой же осторожностью, с какой только что прикоснулась к его груди.
— Видишь ли... я давно хочу спросить.
— Спрашивай, Мария...
— Я твою рукопись знаю уже наизусть, хотя она все время меняется. Ты почти на всех страницах в ней размышляешь о бесовстве ядерных маньяков одной определенной стороны. Но ведь их по крайней мере две. И противостояние этих сторон приводит в ужас человечество... Почему ты ничего не говоришь о той, второй стороне? А ведь она существует! Что ты думаешь о ней?
Раскрыв окно, Ялмар всмотрелся в сад.
— Ты чувствуешь, как я напряженно прислушиваюсь? — спросил он, не оборачиваясь к Марии.
— К чему?
— К твоему вопросу, который звучит в мире на тысячи голосов. Вот сейчас звучит, буквально в эту секунду. И точный ответ более чем необходим, не дай бог опоздать... — Все более возбуждаясь, Ялмар сел за стол, зачем-то быстро полистал свою рукопись, шумно захлопнув ее, отодвинул. — Разговор о людях той, второй стороны стал почти чем-то личным в каждом доме. Какие они? Правда ли, что с рогами? Или все-таки нормальные люди? Мало того, именно те люди, которые уже однажды спасли если не все человечество, то Европу. А иные уверены, что и все человечество... Да, да, это уже личное! Муж с женой могут поссориться, если они не найдут на этот счет общую точку зрения...
Какое-то время Мария как бы не столько слушала Ялмара, сколько смотрела на него.
— А знаешь, ты сейчас похож на заклинателя стихий с острова Волшебного оленя...
— Что ж, мне это очень лестно. Если уж и докапываться до истины, то не с постным правдолюбием, надо, чтобы все-таки был какой-то огонь. Так вот слушай, слушай, Мария... На дядюшку Сэма, когда он сотворял своего джинна, трудились в поте лица атомщики половины мира, в том числе и поверженной Германии. На него работала техническая мощь огромной страны, разжиревшей на войне. И когда свершилось, дядюшка Сэм возликовал, полагая, что теперь он упрячет в свой сейф весь земной шар со всеми его сокровищами. Да не тут-то было!
Ялмар вдруг рассмеялся с какой-то веселой яростью, схватил трубку, раскурил. Усевшись на подоконник распахнутого окна, глубоко затянулся, потом замахал руками, выгоняя дым, будто злого духа.
Облокотившись о стол, Мария обхватила лицо руками, наблюдая за Ялмаром с особенной сосредоточенностью, почти не мигая.
— Так вот слушай, слушай, что случилось дальше. А случилось то, что этот упорный Дмитрий... которого во всем мире называют Иваном... дядюшке Сэму преподнес сюрприз! О, что это был за сюрприз! Дядюшка Сэм рот раскрыл от потрясения. Стряхнул с себя Иван пепел пожарищ и прах могил, потуже затянул пояс и снова совершил немыслимый подвиг — сотворил своего джинна!..
Мария, казалось, еще сильнее стиснула лицо в ладонях:
— Подвиг?!
— Именно подвиг. И я докажу...
— Ну, ну, доказывай...
— Для начала выслушай мои «обелиски». — Ялмар все так же возбужденно, щурясь от дыма трубки, зажатой в зубах, раскрыл кейс, достал блокнот. — Вот набросал, пока ехал на дачу.

Из блокнота Ялмара Берга

Порой мне кажется, что человечнейшие солдаты, проснувшись от вечного сна, вышли из-под обелисков и бесшумно подались к нашим домам. И так много этих солдат, что, пожалуй, хватило бы по тысяче к каждому окошку во всех домах Европы. Стучат солдаты в окна, потихонечку стучат, к стеклам обескровленными лицами припадают. А глаза у них огромные, немигающие глаза,
Не ломают солдаты двери прикладами винтовок, а тихо спрашивают: вы помните о нас? Вы не можете о нас не помнить, и тот, кто стар уже, и тот, кто совсем еще ребенок. А если забыли, то что же случилось с вами?..
Прильнули бескровными лицами солдаты к стеклам окон и тихо спрашивают: вы боитесь, что мы разобьем склепы вашего жуткого индивидуализма? Но вы сами возненавидите и гордыню, и тупое самодовольство и разрушите склепы. Вы боитесь, что мы отнимем у вас знамя, на котором начертано «Личный интерес — и ничего больше», знамя ненасытных стяжателей, у которых все уходит в тело, в тело, и только в тело? Но вы сами сожжете это знамя на чистом огне ваших великих духовных устремлений. Вы боитесь, что мы отнимем у вас свободу разнузданной вседозволенности, когда можно распоясаться, вывернуть душу наизнанку, выставляя напоказ все свои болячки и мерзости? Так вы... вы сами поймете, что это не свобода, а нравственный террор, бесовство торжествующего хама и отвратительного пошляка. Вы боитесь, что мы заставим вас поклоняться идолу, имя которому народ? Так вы сами поймете, что нет такого идола, сами тех проклянете, кто хотел бы упразднить понятие народа, потому проклянете, что вдруг почувствуете себя китами, у которых пытаются отнять море... Вы боитесь, что мы пересечем ваши пути к бомбоубежищам? Так вы сами поймете, что вас со злой преднамеренностью толкают в бомбоубежища в надежде, что вы передеретесь за жалкое крошечное место в нем и забудете, что надо искать достойное место в самой жизни, а не в западне. Вы боитесь, что мы поссорим вас с теми, кто делает из нас пугало, претендуя на роль ваших спасителей с их так называемым ядерным зонтиком?.. Так вы не сможете не вспомнить, как возникли на вашей земле тысячи и тысячи обелисков, где покоимся мы. Вы потрясение сами спросите себя: неужели эти обелиски еще недостаточная цена правды о них? Тогда какой же ценой человечество покупает истину?..
Когда Ялмар умолк, Мария прикрыла окно, зябко ежась, глубоко засунула руки в карманы халата, сказала заторможенно:
— Все это так. Обелиски, обелиски, обелиски. Их забыть невозможно. Однако с тех пор прошло более тридцати лет. И сегодняшний солдат той, второй стороны имеет своего джинна. И не все ли равно, чей джинн — Сэма или Ивана — первый начнет. Второй ведь непременно ответит. Значит, и опасность вдвойне...
— Дважды два — четыре. Эх ты ж, математик. — Ялмар прошелся по веранде, упал в кресло-качалку, раскачал его, что-то напряженно обдумывая. И вдруг, ткнув с шутливой горделивостью себя в грудь пальцем, спросил: — Так, говоришь, Ялмар Берг — заклинатель стихий? Что ж, благодарю. Я и вправду еще раз оседлаю своего Волшебного оленя. Выручал он меня не однажды, даст бог, выручит и сейчас...
Мария снова уселась за стол и стиснула лицо ладонями, приготовилась слушать с едва приметной усмешкой.
— Проснись, человек, проснись, — начал Ялмар свою игру, с помощью которой хотел высказать очень серьезные вещи. — Ответь заклинателю стихий на первый вопрос. Есть две враждующие стороны, обозначим их именами Сэм и Иван. Когда-то у них был общий враг, и они оказались на какое-то время союзниками. И разгромили врага своего, который был близок к тому, чтобы выпустить страшного атомного джинна. А ведь уже тогда возникала опасность всепожирающего атомного огня, что сейчас не всегда принимают в расчет. Однако миру известно: сокрушил чудовище прежде всего Иван — в этом его роль превеликая. Так вправе ли я, заклинатель стихий, спросить: не было ли это спасением всего человечества, кроме всего прочего, и от возможного атомного огня?
— Допустим, что вправе, — тихо промолвила Мария. — Действительно, об этом нынче как-то не задумываются...
— Но Сэм сумел сделать именно то, что не смог сделать его бывший враг. И возвестил возликовавший Сэм громовым голосом атомного взрыва, что он бросает вызов бывшему своему союзнику, Ивану... Вот я и спрашиваю после этого: так может ли быть не оправдано нравственно в глазах человечества появление второго джинна?.. Проснись, человек, и ответь на этот бесконечно важный вопрос.
— Ну что ж, допустим, что человек просыпается, человек задумывается, — ответила Мария, принимая очень серьезно эту необычайную игру Ялмара в заклинателя стихий, которую она сама ему предложила.
— Проснись, человек, проснись и ответь мне еще на один не менее важный вопрос. Чей именно джинн уже сжег два города и навлек на себя проклятье всего человечества?
— Джинн Сэма. Такова страшная правда.
— Проснись, человек, и вспомни, как это было. Очевидцы говорят, что президент Трумэн, узнав о потрясающих последствиях двух взорванных атомных бомб над японскими городами, воскликнул: «Я показал миру ядерный кулак!» Да, возликовал президент и осушил бокал шампанского. А в Хиросиме и Нагасаки у сотен тысяч людей лопались и вытекали глаза. Так шампанское ли пил господин президент?
Мария ничего не ответила, только еще сильнее зажала лицо в ладонях.
— Нынче обнародована молитва полкового священника Доунэя, который благословлял экипаж летающей крепости полковника Тиббетса в тот роковой полет. «Всемогущий боже, ты слышишь молитвы тех, кто любит тебя. Прошу тебя, будь с теми, кто сегодня в ночь осмеливается лететь в высоты твоего неба. Мы знаем, что сегодня и на вечные времена находимся под твоей охраной. Аминь!» Да, именно так, именем бога священник Доунэй
благословил истинных дьяволов на величайшее преступление всех веков и народов. Так где же, где предел лицедейству?
Не открывая глаза, Мария качала головой и шептала свою молитву.
— Но сей жуткий спектакль имел еще и другие краски омерзительного лицедейства. Атомные бомбы были ласково названы «малыш» и «толстяк», а самолет полковника Тиббетса именем его матери Энолы Гэй. И я, заклинатель стихий, выкликаю: матушка Энола, миссис Гэй, где вы? Покажитесь, я хочу вас видеть! Что вы чувствовали после того, как превратились в железную птицу и снесли яйцо, из которого родился тот чудовищный огонь? Вы, кажется, очень набожны, миссис Гэй. За кого вы молитесь нынче? За вашего сына — уникальнейшего убийцу, который, однажды ударив жертву, продолжает убивать вот уже в третьем поколении тех, кто якобы выжил? Или вы все-таки молитесь за тех, кто умирает и до сих пор?
— Господи, — горячо проговорила Мария, — ведь это и вправду было, было, было...
— Слушай, слушай заклинателя стихий, человечество. Я врываюсь на Волшебном олене в твои сны и прошу тебя — проснись! Я не знаю, что сказал нынешний президент, когда он благословил нейтронную бомбу, и пил ли он при этом шампанское. Но он это сделал день в день, когда тот чудовищный «малыш» и тот чудовищный «толстяк» потрясли весь мир. Так не взрыв ли это какой-то особо чудовищной бомбы, именуемой бесчеловечностью? Имеют ли право сильные мира того после всего, что они сделали, произносить слова «бог», «совесть», «справедливость», «человеколюбие»? А они так любят произносить именно эти слова! Упражняются перед телекамерами в риторике и приучают мир к мысли, что Хиросима должна стать нормой. Ну, ответь заклинателю стихий, человечество, кто тебя приучает именно к мысли, что Хиросима должна стать нормой?
— Сэм, конечно. Достаточно вспомнить Сэма Коэна...
— Вот, вот, Сэм Коэн! Один из единомышленников этого господина изволил пышно выразиться по поводу его «беби» — нейтронной бомбы: «Не бомба, а пианино, и его мало иметь, на нем надо уметь играть». Так вот, я спрашиваю у тебя, человечество, не реквием ли собирается играть на твоих похоронах этот жуткий маэстро?
— Похоже на это, — едва слышно ответила Мария.
— Если Сэм говорит о возможности ограниченной атомной войны в Европе, то чем может обернуться для европейцев эта чудовищная ограниченность его мышления с точки зрения элементарной человечности, когда гибель какой-то части этого континента или даже всего континента заранее разумеется как вполне допустимая норма?
— Об этом страшно подумать.
— Проснись, человек, проснись и скажи, кто упорно взывает к мудрости, предлагая загнать джинна не в бомбы, а в мирные энергетические устройства, кто первый сотворил атомную электростанцию? Кто на весь мир торжественно объявил, что первым никогда не даст воли своему джинну, — Сэм или Иван? Что же ты молчишь, человечество, я жду ответа.
Мария наконец откинулась на спинку стула, подняла воротничок халата, как бы пытаясь согреться, и сказала:
—Я думаю.....
— И если учесть, что Сэм не однажды был намерен сжечь города Ивана, и не только его города, однако не решился на это, то не напрашивается ли очень обнадеживающий вывод, что второй джинн оказался способным схватить за руку первого?! — При этих словах Ялмар резко встал с кресла, сделал такое движение, словно он схватил кого-то невидимого за руку, схватил мертвой хваткой. — И это... это самое главное! Это фундаментальная истина в истории нынешнего человечества. Теперь л уже говорю как автор возможной книги. — Пришлепнул ладонью рукопись, как бы ставил особой важности печать. — Без ответа на эти вопросы работа моя... не будет стоить и гроша... — И уже совсем другим тоном, почувствовав освобождение от того, что сумел, самое главное в концепции своей книги, добавил: — Как видишь, дважды два не всегда четыре...
Поднимая воротничок, Мария опять зябко поежилась и сказала:
— Странно, на улице духота, а меня знобит. И все-таки я предлагаю перед сном искупаться. Кажется, тропа собирается. — И, поднявшись с кресла, почти упала па Ялмара, обнимая его. — Уверяю тебя, заклинатель стихий. Я буду очень серьезно думать...
— А у Дмитрия болит похороненная нога, — тихо промолвил Ялмар, обнимая Марию. — Это значит, что и у оленя болит голова. О, как болит голова у оленя...
Искупавшись, сразу же легли спать.
На подлунный мир давила предгрозовая духота, заставляя все живое находить забвенье в тяжкой дреме. Где-то далеко-далеко погромыхивал гром. Мария постепенно погружалась в сон. Падала, падала, падала невероятных размеров луна. И Мария в предчувствии катастрофы отчаянно звала Ялмара.
И ударилась луна о землю. И расколол плотную, как гранитная скала, тишину оглушительный взрыв. На мпг высветилось бледное лицо Ялмара. Мария видела, как беззвучно шевелились его губы. Кажется, он звал ее. И снова раздался грохот. Осыпались зеленые искры взорванной луны. Мария искала Ялмара, обливаясь слезами. И вдруг столкнулась с Леоном... Все пятится и пятится Леон, не отрывая от Марии странного взгляда.
— Где же ты была, Мария? — спросил он. — Я так долго искал тебя и, кажется, лишился рассудка.
— Присядь, Леон, — попросила Мария. — Не видел ли ты Ялмара?
— Будь он проклят, твой Ялмар!
— Замолчи, Леон! За что ты проклинаешь его?
— Я люблю, очень люблю тебя, Мария. — Леон показал куда-то вдаль. — Вон там я вижу сосновую рощу. Белки снуют. Почему мне кажется, что это не белки а мои мысли о тебе, Мария? А еще мысли о матери. Ты знаешь, я, в сущности, предал мать...
Опустившись на траву, Леон крепко обхватил колени и погрузился в себя, никого и ничего не замечая.
— Что с тобой, Леон? — спросила Мария, пытаясь встретиться с его взглядом.
Вдруг из мрака возник Стайрон.
— Оставьте меня в покое! — закричала Мария.
Стайрон замедленно погрозил пальцем:
— Э нет, дорогая. Ты слишком много знаешь о моих делах. Ты посмела заглянуть в мою тайную лабораторию.
— Я ничего не знаю, я ничего не видела!
— Видела. Все видела. И Ялмара посвящаешь в мои секреты.
Мария упала на колени:
— Я не знаю никаких секретов. Ради бога, оставьте меня! Умоляю вас...
— Впрочем, ты права, — сказал Стайрон и тоже опустился на колени, ласково дотрагиваясь до головы Марии. — Никаких секретов. Набор моих галлюционогенов опробован в наших самых солидных научных центрах. Все законно. Хочешь, я испытаю на тебе?
— Не смей, Мария! — закричал Леон. — Я знаю что это такое! Не смей!
Мария хочет подняться, чтобы поскорее бежать, бежать от Стаирона, однако ноги ее словно ватные.
— Посмотри на сосновую рощу, Мария, — просит Леон. — Там белки снуют. Это мысли мои о тебе — Вдруг остановил сумрачный взгляд на Стайроне — И у него мысли о тебе, Мария. Они извиваются в его страшном черепе, как змеи. Представляешь себе голову полную змеи? Если бы у меня были не белки, а змеи, я бы застрелился...
Вытащив из кармана куртки пистолет, Леон приложил его к своему виску.
Мария хотела крикнуть, но голос ей не подчинился.
— Есть обычай, Мария, исполнять последнее желание человека перед смертью. Так вот мне кажется, что все человечество ждет, когда ему разрешат исполнить его последнее желание. Некоторые считают, что разрешение уже получили. И бог ты мой, что они себе позволяют!
И снова раздался грохот. Марии показалось, что это выстрелил из пистолета себе в висок Леон. Но где же, где самоубийца? Вместо Леона стоит Сестра горностая. Потрясенная, она медленно наклоняется и все ищет, ищет что-то руками в траве, приговаривая:
— Мальчик мой, где же ты? Где?
Исчезла Сестра горностая, и снова появился Стайрон.
— Где Ялмар? — спросила у него Мария.
— Он рядом с тобой и в то же время далеко, — загадочно ответил Стайрон.
И действительно, Мария увидела Ялмара, неотрывно глядевшего в ночное небо. Мария устремилась к нему и замерла — лицо его было отчужденным.
— Что с тобой, Ялмар? Улыбнись, это же я, Мария!
Но Ялмар, не обратив на нее никакого внимания, пошел прочь. И Марию потрясло ощущение жуткой пустоты и одиночества. Она безутешно заплакала. Стайрон смотрел на нее как бы с глубокой печалью и мягко упрекал:
— Зачем ушла от меня? Ты мне, мне нужна, а не ему.
И послышался голос Ялмара:
— Вы лицедей! У вас не счесть личин. Одна из них — личина Доунэя!
Стайрон усмехнулся с таким видом, будто прислушивался ко вселенной, к движению космического разума, смертно тоскуя по достойному собеседнику, не существующему на земле. И эта демоническая поза, которой он хотел подавить и подчинить себе Ялмара, пугала Марию. И она закричала:
— Не сдавайся, Ялмар! Ты сильнее, ты умнее его!
Стайрон стремительно повернулся к Марии, показал на ее живот, засмеялся, приговаривая:
— У твоего дитя будет две головы. Но ни в одной из них не жди разума...
И закричала Мария, так закричала, что, кажется, снова ударилась о землю луна и раскололась, осыпаясь зелеными искрами.
— Что, что с тобой, Мария? - услышала она голос в котором почувствовала спасение.
Мария открыла глаза и увидела склоненное над ней лицо Ялмара.
— Да что с тобой? Ты вся дрожишь.
— Если бы ты знал, что мне приснилось! — Припав всем телом к Ялмару, Мария панически прятала лицо на его груди, и слезы душили ее. — Но я не скажу, не скажу, ни за что не скажу! Ты, наверное, уже думаешь, что я на этом помешалась....
— Вот, называется не сказала! — Ялмар старался согреть Mарию и баюкал, ее как ребенка.. - Успокойся это пройдет Я знаю, у нас будет сын. Здоровый такой мальчуган. А еще лучше, если девочка. Ты знаешь, я очень хочу, чтобы девочка...
— А я чтобы сын!
— Ну вот и прекрасно. Тебя перестало трясти. Но как ни странно, теперь уже колотит меня...
И они оба рассмеялись.
— Кажется, была гроза, — совсем успокоенно сказала Мария.
— Была. Слышишь, гром покатился куда-то дальше.
Укатился гром. И снова наступила тишина. Неумолчны сверчки, словно струятся тысячи чистейших неистощимых родничков, и ночь самозабвенно внемлет им.
Теперь уже Мария спала до утра без сновидений, а когда проснулась, какое-то время пыталась понять, откуда исходит удивительный свет. Наконец поняла.
— Вот это заря! Смотри, озеро горит. Я хочу туда!
Через несколько минут Мария уже купалась в пламенеющем озере. Ялмар наблюдал за ней с берега. Стонала Мария от блаженства, звала к себе Ялмара. Мелькали ее руки, но было похоже, что она исполняла ритуальный танец не у костра, а в самом костре заревого озера. Мелькали руки Марии, сотворенные самим богом руки. Ну что, что в них, какой секрет таится в линиях
которые могли бы стать, пожалуй, музыкой, если бы это было угодно озеру и заре? Впрочем, всплески воды, звон капель, стекающих с ее ладоней, разве это именно не та музыка, которая доступна чуткому слуху мироздания?.. Стонала Мария, задыхалась, и тело ее, обнаженное тело точно одушевляло и озеро, и зарю, и, в конце концов планету Земля. Да, это планета Земля, удивительнейшая из всех планет, плыла в море вечности, и все замирало во вселенной в торжественном преклонении перед прекрасным, в страстном желании сберечь это прекрасное, оберечь, оберечь... И тишина во вселенной становилась светом и звуками стекающих с ладоней Марии капель, становилась ее дыханием, смехом и стоном. И все это Ялмар воспринимал как воистину космическое событие, такой вот казалась ему эта минута, и он готов был поклясться, что запомнит ее навсегда.
Мария наконец вышла на берег. И теперь уже не только линии рук ее, но и всего тела, загоревшегося от прохладной воды и зари, были музыкой, которой проникновенно внимало утро, но прежде всего внимал именно он, Ялмар. Бережно обтирал он тело Марии белоснежным полотенцем. Марию слегка знобило, и она невольно искала встречи своего тела с горячим, не остуженным водою телом Ялмара. И в этих прикосновениях было признание чего-то такого, что являлось откровением и для озера, и для зари, и, наконец, для всего мироздания, которое, вероятно, догадывалось, что нет во всей его беспредельности ничего выше и прекраснее земного человека, и особенно если этот человек — женщина, к тому же именно вот эта женщина, имя которой Мария. Да, Ялмар клялся, что этот миг он запомнит до скончания своих дней...
Мария, чуть запрокинув голову, смотрела в лицо Ялмара и чутко, как это сделал бы, вероятно, лишь скульптор, ощупывала его лоб.
— Какой великолепный лоб, — сказала она и, взяв руку Ялмара, приложила к своему животу. — И у него, вероятно, уже есть лоб, на твой похожий. И сердце есть. Или я слишком тороплю события? У меня, кажется, и живота нет. Что, если врачи ошиблись?
Смотрела Мария на Ялмара с такой наивной неуверенностью, с такой жаждой самого главного события в ее жизни, что тот невольно улыбнулся...
И вдруг, раздвигая прибрежные камыши, появилась лодка и вышел из нее, точно так же, как это было два года назад, Френк Стайрон.
Мария, заслоненная Ялмаром, быстро накинула на себя халат. Приближался Стайрон, удивительно напоминая краба. Самоуверенный, вальяжный, несмотря на свою неказистость, он загадочно улыбался, приветливо поднимая обе руку над бритой головой.
— Знали бы вы, как я рад вас видеть, — сказал он, пристально оглядывая сначала Марию, потом Ялмара. — Не угостите ли чашечкой кофе?
И вот нежданный гость уже с чувством истинного наслаждения Маленькими глоточками пьет кофе и говорит:
— Я хотел бы, чтобы вы уяснили очевиднейший факт: ведь мы, в сущности, все трое связаны крепчайшими узами.
— Что вы имеете в виду? — хладнокровно спросил Ялмар, покуривая трубку.
— О, многое, очень многое! Во-первых, мы все трое далеко не глупые люди. Во-вторых, мы взаимно довольно глубоко проникли в секреты наших дел.
— Я не знаю никаких ваших секретов, — нервно сказала Мария.
Ялмар взглядом умолял ее успокоиться, а Стайрон, перекатив голову слева направо, словно бы в шахматной игре делал свой следующий ход.
— Зато Ялмар мог бы на сей счет сказать другое... Сотрудники одной из ваших газет предупредили меня, что вы со своей весьма похвальной журналистской настырностью... извините, настойчивостью решили добраться и до меня...
— Вы пришли заткнуть мне рот?
— О, нет, нет. Скорее я намерен сделать совершенно обратное. Не удивляйтесь, я объясню. — Стайрон с загадочной улыбкой смотрел в глаза Ялмара. — То, что мои ассистенты пробовали кое-какие галлюционогены на северных людишках, — это мелочи, недостойные внимания такого журналиста, как вы. Кстати, известно ли вам пристрастие северных людишек к мухомору?
И словно удивившись, что не вызвал никакого интереса собеседников к своему сообщению, Стайрон продолжил:
— Заглатывают кусочек засушенной ножки мухомора и уходят в мир галлюцинаций. Так что забавы моих ассистентов по сравнению с этим сущий пустяк.
— Как много подлого стараетесь вы довести до степени невинного пустячка...
— Но ведь человечество всегда двигалось именно по этой удобной дороге! Сколько раз было доказано жизнью, что зло в определенных случаях становится добром! Кстати, несколько слов о таком зле, как наркомания. Почитайте Бринкмана. Наркоман, по его глубокому убеждению, — астронавт будущего. Преодолевается порог, за которым грядут великие открытия во вселенной сознания. А вы в силу своего невежества такого вот астронавта ставите вне морали...
— Ну а сами-то вы как... покуриваете марихуану или выбираете из своих так называемых галлюционогенов что-нибудь посерьезнее? — Ялмар, насмешливо улыбаясь, поднес воображаемую сигарету ко рту.
Стайрон глянул на него так, будто был намерен обидеться. Однако тотчас заулыбался, протянул чашечку Марии, прося налить еще кофе.
— Все это пустяки, пустяки, дорогой Ялмар. Перейдем к главному. — Он перевел взгляд на рукопись, лежащую на столе. — Мне известно, с какой страстью вы обрушились на наши ядерные программы, а главное, на философию ядерной эры. Называйте сумму. Любую. Я куплю вашу книгу на корню.
Глянув с развеселым видом на Марию, Ялмар полуобнял ее и сказал, стараясь шуткой привести ее в чувство:
— О, мы уже, кажется, нашли достойного издателя!
Тяжело упираясь ладонями в колени, Стайрон наклонил голову, напряженно разглядывая Ялмара и не обращая внимания на Марию, словно ее здесь и не было.
— Да. Я издам вашу книгу. Я сделаю из нее бестселлер! Но только не эту, а ту, которую вы напишете не в бесчестье, допустим, мистера Коэна, а в его честь. Вы должны развить философскую мысль моего дорогого друга Сэма о том, что многие люди в европейских странах ведут себя но отношению к атому так же нелепо, как вели себя перед извергающимся вулканом суеверные дикари...
— Но ведь нелепо другое! — воскликнула Мария, выглядывая, из-за плеча Ялмара, как из-за укрытия. — Нелепо сравнивать атомный катаклизм, с природным явлением! Извержение вулкана человек не в силах предотвратить. Но зато в силах предотвратить атомные взрывы! Неужели он так глуп, ваш друг, если надеется, что его мысль воспримется как философское откровение?
Стайрон и на этот раз не глянул на Марию. По-прежнему тяжело упираясь в колени, он еще больше наклонил бритую голову, словно был намерен бодаться.
— Вы должны знать, дорогой Ялмар, как высоко мы ценим тех, кто проклял свои прежние убеждения и бесповоротно перешел в наш стан. Лично для меня такой человек в тысячу раз дороже, чем тот, кто был еще с пеленок нашим. Итак, руку.
Протянув через стол руку, Стайрон терпеливо ждал, что ответит Ялмар. Он, конечно, знал, что ответ будет далеко не тот, на который хотелось бы ему рассчитывать, но игра есть игра, и Ялмар не знает, каков у неприятеля следующий ход. Между тем это страшный ход. Он рассчитан и на то, чтобы потрясти Марию...
А Ялмар, запрокинув голову, вдруг разразился беззвучным хохотом. Стайрон, казалось, тоже посмеивался, но руку все еще не убирал. Когда же терпение его истощилось, он печально вздохнул:
— Жаль. Хуже всего то, что в нашу игру придется включать Марию. Женщина — извечное орудие дьявола.
И, заметив, как побледнела Мария, Ялмар жестко спросил:
— Не слишком ли опасно шутите?
— Опасно. Очень опасно. Для вас. Дело в том, что вам придется выбирать: или Мария и я рядом с ней, как ее спаситель, и вы оба становитесь сотрудниками моего института, при этом еще и очень состоятельными людьми, или...
— Ну, ну, договаривайте, — едва слышно промолвила Мария.
— Или вы, дорогой Ялмар, переступите через Марию, как Фауст переступил через Маргариту во имя какой-то там высшей правды. Ну и у Марии тогда будет путь Маргариты... путь к трагедии...
На этот раз уже и Ялмар почувствовал, как от лица его отхлынула жизнь. Стайрон сделал вид, что щадит свою жертву, чуть отвернулся от Ялмара, задумчивый, грустный — этакая утонченность. Но уже через полминуты обернулся совсем другой личиной — что-то механически-бесчувственное и потому еще более неумолимое виделось в нем, и можно было подумать: не робот ли это, есть ли в нем живое сердце?

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
СЫН ВСЕГО СУЩЕГО

Быстротечно северное лето. Наползли на остров тяжелые низкие тучи, распоров свои животы о вершины гор, опорожнились от снега; облегченные тучи ушли, а снег на острове остался. Тронулось в кочевой путь стойбище Брата оленя. Чистая водица; пока упаковывали на нартах покрышки чумов, домашнюю утварь, сбегала к тому месту, где рос цветок.
Еще издали заметила она небольшой чумик, который выстроила над увядшим цветком. Замело чумик снегом, едва-едва верхушка торчит. Потопталась вокруг чумика Чистая водица, глубокую тропу вокруг него проторила, словно заключая увядший цветок в магический круг. Пусть спит цветок, придет весна, стойбище вернется на это место после долгого кочевья, и Чистая водица разберет чумик. Солнце пригреет, оживет цветок, и радость в душе Чистой водицы оживет. А пока прощай, цветок... Через несколько часов Чистая водица уже сидела на грузовой нарте вместе с братишками и сестренками. Первого оленя, который вез нарту, вел на поводу Брат медведя. К этой нарте поводом был привязан следующий олень, который вез свою нарту. К его нарте был привязан поводом третий олень. Так образовался обоз из тринадцати упряжек. Кроме этого обоза, по тундре острова двигалось еще двадцать точно таких же. Чистая водица смотрела на огромное облако снежной пыли, взбитое перегоняемым стадом, старалась разглядеть Белого олененка, но его не было видно среди доброй тысячи оленей.
Когда стало темнеть, кочевники остановились. Мужчины и женщины начали быстро по заведенному веками порядку собирать чумы. Брат оленя устанавливал ветряк: значит, будет электрический свет. В чумах через раскрытые входы светились костры. Женщины свежевали забитых оленей: сегодня будет праздник первой перекочевки. Посреди стойбища разожгут большой костер, вокруг него устелят снег шкурами. Возможно, что кто-нибудь прибудет в гости из трех других стойбищ на острове.
Гости действительно прибыли: колдун и с ним еще двое. Колдун вошел в чум Брата оленя и провозгласил хрипловатым, густым голосом:
— Я воздаю честь твоему очагу своим появлением..
— Садись, гость, — спокойно пригласил хозяин чума. — Нужно ли тебе?
— Если ты имеешь в виду свое покровительство, то я в нем не нуждаюсь. Позаботься о том, чтобы ты мог заслужить мое покровительство.
— В таком случае... в чем твое начало? — задал свой второй особый вопрос Брат оленя.
— В твой чум явился бог! Возможно, уже половина островитян видит меня в своих снах...
— Мне, к моему удовольствию, ты еще ни разу не приснился! — воскликнула Сестра горностая, бросая шкуру оленя у костра.
— Это не белая шкура! — возмутился колдун.
— Посиди на ней, может, она от страха перед тобой поседеет и станет белой, — еще насмешливее сказала Сестра горностая.
— Я покидаю ваш чум! — И колдун стремительно вышел.
Закрыв в притворном отчаянии лицо руками, Брат оленя от души рассмеялся, довольный остроумием жены, но тут же помрачнел и сказал:
— Сейчас он будет требовать жертвенный крови существа иной сути...
— Белого олененка? Неужели позволишь? — Сестра горностая невольно приложила руку к сердцу.
Брат оленя не ответил, напряженно что-то обдумывая. Потом попросил:
— Позови Брата орла. Мне надо кое-что предусмотреть...
В центре стойбища уже полыхал костер. Женщины, каждая из своего чума, несли шкуры, устилали вокруг костра снег. Возбужденно кричали дети, радуясь наступающему празднику, лаяли собаки. Выбрав белую шкуру, Брат луны уселся, скрестив под собой ноги, спрятал руки вовнутрь малицы. Увидев Брата медведя, спросил:
— Сколько лет твоей самой младшей дочери?
— Восемь, — ответил Брат медведя, тревожно оглядывая детишек, которые издали наблюдали за странным гостем, боясь подойти к костру.
— Позови ее ко мне.
— Она уже спит.
— Все дети ждут праздника, а твоя дочь спит? Вон она среди ребятишек.
— Не пугай ребенка, — умоляюще попросил Брат медведя.
Колдун укоризненно покачал головой и сказал загадочно:
— Глупый человек. Ты и не догадываешься, какое величие пророчу я твоей самой младшей дочери....
К костру подходили люди. Брат луны оглядывал их непроницаемым взглядом. В малице с пустыми рукавами он напоминал какую-то огромную нахохлившуюся птицу со сложенными крыльями. Наконец он снова вдел руки в рукава и, закурив трубку, сказал:
— Мне сегодня тоскливо. Я устал быть страшным. Я хотел бы кого-нибудь из вас обнять...
К всеобщему удивлению, колдун подошел к Брату зайца и крепко обнял его. Старик закашлялся и попросил конфузливо:
— Ты уж не слишком ломай мои старые кости, пока они не рассыпались.
Облегченно вздохнув, колдун вернулся на прежнее место и вдруг горько посетовал:
— Странно, старик, что ты не упал передо мной на колени. Видно, ты и понятия не имеешь, кто тебя обнял.
Вглядевшись в стайку притихших ребятишек, сидящих у костра, колдун поманил к себе Чистую водицу.
— Ну иди, иди же ко мне. Запомни, я твой покровитель. — Сам подошел к испуганной девочке, присел перед ней на корточки. — Чистая водица. Имя какое! Имя, от которого веет первозданной свежестью. Имя первочел о в е к а...
Потрепав девочку по щеке, колдун встал, медленно обошел вокруг костра.
— Ты не должна сгореть в атомном огне, Чистая водица. У тебя другая судьба. Ты станешь матерью нового человеческого рода... Да, да, это произойдет ровно через десять лет, именно в этот день, в этот час и в эту минуту. Над миром взметнется атомный огонь. В живых, возможно, только мы с тобой и останемся, Чистая водица. Тебе будет восемнадцать. Мне пятьдесят... Это, конечно, немало, но не так и много...
К костру, расталкивая толпу, решительно подошла Гедда, взяла Чистую водицу за руну и сказала на языке белых, обращаясь к гостю:
— Как вам не стыдно! Перед вами ребенок. Хорошо еще, что вас тут не все понимают...
Гедда увела сестру от костра, негодующе оглядываясь.
— Подбросьте в огонь хворосту, — приказал колдун. — Да побольше!
Брат медведя послушно выполнил приказание. Сырой хворост, прежде чем взяться огнем, густо задымил.
Колдун напряженно наблюдал за дымом, порой как бы зачерпывая его в ладони, подносил к носу и что-то бормотал. Потом лег на одну из шкур, чтобы в таком положении проследить за движением дыма. Брат медведя, насколько мог, нагнулся, выворачивая шею, чтобы тоже глянуть на дым снизу вверх, робко спросил:
— Не маловато ли подбросил хвороста? Хватило ли дыму для твоего прорицания?
— Страх передо мной борется в тебе с постоянной дурашливостью, — ответил колдун с презрительным снисхождением. — Худо будет, если дурашливость одолеет страх. На первый раз прощаю. Мало того, поручаю тебе пролить кровь...
Сестра куропатки подбежала к мужу, схватила его за руку, приговаривая:
— Ты у меня слишком неразумный! Лезешь туда, куда не следует...
— Да, да, ты права. Вон Брат оленя, наверное, сидит себе в чуме, чай попивает. Вот и я... я тоже чайку попью.
Брат медведя уже было скрылся в толпе, направляясь вместе с женой к своему чуму, как вдруг его кто-то захлестнул арканом. Он медленно повернулся, одолевая смятение, и увидел, что конец аркана держит колдун. Когда появился аркан в его руках, никто не заметил. Освободив Брата медведя от петли аркана, колдун вытащил из-за пазухи малицы оселок.
— Наточи свой нож... Оселок и аркан — мои магические предметы.
Нерешительно приняв оселок, Брат медведя зачем-то понюхал его и спросил, пугливо озираясь:
— Но если ты заставишь меня убить человека?
— Сегодня ты убьешь жертвенного оленя… Сейчас его приведут на аркане к костру.,.
Отвернувшись от костра, колдун напряженно всматривался во тьму. Где-то совсем близко послышались приглушенные голоса бранящихся людей. Через некоторое время из тьмы вывалились Брат орла и еще несколько пастухов. Резко наклонившись вперед, они вели на аркане Брата скалы — одного из гостей. Этот человек и вправду был похож на скалу массивной квадратной фигурой, тяжелым скуластым лицом. За ним, схваченный у самого пояса петлей аркана, показался второй гость — Хвост лисы. Так называли его за хитрый, плутоватый характер. Был oн юрким, с маленьким личиком, с неизменной усмешкой, человеком себе на уме. Даже сейчас, находись более чем в позорном положении, он улыбался, оглядывая людей быстрым, вороватым взглядом.
— Нас подстерегли в стаде, — сказал он, обращаясь к колдуну. — Нам намяли бока, наставили синяков...
Наконец из темноты к костру вышел и Брат оленя. Остановился напротив Брата скалы, спокойно покуривал трубку, близко всмотрелся в его лицо и весело воскликнул:
— Вот это мы заарканили быка! Эх, глаз-то как затек у тебя! Интересно, у кого из моих пастухов оказался такой тяжелый кулак?
— Это ты постарался, — угрюмо сказал Брат скалы, все ниже опуская голову.
— Не может быть! — Брат оленя опять всмотрелся в лицо пострадавшего будто бы с искренним участием. — Надо сырого мяса приложить, говорят, помогает...
И в обыденном совете этом, шутливо высказанном Братом оленя, было столько силы, спокойствия, что жителям стойбища стало легко и весело. Кое-кто засмеялся.
— А еще от синяка помогает помет зайца, — подсказал Брат кита тоже словно бы с превеликим сочувствием к пострадавшему.
— Тесто надо приложить! Тесто, замешенное на молоке отелившейся сто лет тому назад важенки! — с восторгом подыграл старику Брат медведя, отводя душу, замученную таким долгим и тяжким напряжением.
И разразились люди хохотом, благодарно поглядывая на Брата оленя, который вдруг повернул здесь все в свою солнечную сторону. Казалось, что люди на какое-то время даже забыли о колдуне. Однако тот напомнил о себе.
— Что все это значит?! — закричал он и тяжко закашлялся, хватаясь за грудь.
Выждав, когда гостя перестанет колотить кашель, Брат оленя сказал с той тихой внушительностью, которая как бы свела на нет впечатление от негодующего возгласа человека от луны:
— Это значит, что я объявляю существо иной сути... сыном всего сущего!
И качнуло людей у костра, словно ударил откуда-то неожиданный ветер, и вырвались у многих возгласы изумления.
А человек от солнца — Брат оленя — ткнул пальцем в грудь Брата скалы и продолжал все с тол же внушительностью:
— Это значит, что Белый олененок, который, подменено, есть не что иное, как Волшебный олень — твой сын. — Круто повернулся к колдуну. — И твой! Если убьете его, будете сыноубийцами... Отныне у существа иной сути будет имя — Сын! А теперь уходите из нашего стойбища. Вы нам испортили праздник...
К удивлению всех, Брат луны засмеялся. И не было в его лице гнева, скорее наоборот, оно даже стало непривычно приветливым.
— Наивный дикарь, — улыбаясь, сказал он, — знал бы, как ты мне сейчас нравишься. Именно такими должны быть мои сыновья, когда наступит пора п е р в о ч е л о в е к а... — И загадочно помолчав, заговорил уже совсем другим тоном: — Вы зря полагаете, что я побежден! Выслушайте меня и запомните это. Я объявляю Сестрой всего сущего росомаху, которая задрала уже до десятка ваших оленей! Я посажу ее на спину вашего Волшебного оленя и примирю луну и солнце. И пусть Волшебный олень везет на себе росомаху до той черты, за которой не будет ни добра, ни зла...
— Выдерживают ли твои слова силу здравого мнения? — спросил Брат совы, всем видом своим показывая, насколько он в этом сомневается.
— Что такое здравое мнение? — спросил колдун и пошел прочь, не дожидаясь ответа.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
ПОЕДИНОК С РОСОМАХОЙ

На следующую весну обстоятельства заставили жителей стойбища Брата оленя сменить летнюю стоянку. Это повергло в отчаяние Чистую водицу: она всю долгую зиму думала о цветке, который укрыла от лютой стужи чумиком. Горе ее было так велико, что об этом знало все стойбище.
— Не придумаю, что и делать, — печально говорила мужу Сестра куропатки, — помешалась девчонка на этом цветке. В стойбище уже кое-кто болтает, что у нее рассудок помрачился.
Брат медведя, вытачивавший у костра в чуме цветок из оленьего рога, даже выронил из рук инструмент.
— Кто болтает такое? Назови! Я так огрею его, что болтун сам лишится рассудка.
Сестра куропатки готовила завтрак. Чувствуя на себе разгневанный взгляд мужа, она подула в костер, поправила котел на крюке и тяжко вздохнула:
— Я и сама замечаю, что Чистая водица какая-то странная. Совсем не похожа ни на одного из наших детей... Разве что на Гедду.
— Ну и пусть, пусть не похожа! Зато на меня как две капли воды похожа. Чистой воды. Потому и дали мы ей имя Чистая водица. Я тоже, понимаешь, какой-то такой... — Не найдя подходящего слова, Брат медведя сделал неопределенное движение рукой.
— Какой? Помешанный, что ли?
— Сама ты помешанная! Мечтательный я, задумчивый, вот какой! Такая же и Чистая водица...
— Души в ней много. Не помещается душа в ее хрупком теле…
— У меня тоже души на десятерых хватило бы. Но зато и грудь какая! — Брат медведя выпятил богатырскую грудь. — Другой ребенок уже давно бы забыл про тот цветок, а она помнит. Что же, запрягу четыре оленя и поеду прямо по бесснежной тундре на прошлогоднюю летнюю стоянку. И разберем с Чистой водицей тот самый чумик над цветком. Разберем и посмотрим... — После долгого молчания грустно добавил: — И ничего не увидим... И кто знает, что будет с Чистой водицей...
И тем не менее Брат медведя решил ехать с дочерью на прошлогоднюю стоянку.
— Заодно и стрелять научу. Братишки и сестренки ее ого как стреляют! А она и карабин в руках не держала...
Через сутки все стойбище провожало Брата медведя с его дочерью в необыкновенное путешествие.
К шеям всех четырех оленей подвесили колокольчики, ветви, их рогов украсили разноцветными лентами. Подвесили колокольчик и на шею Сына (так теперь называли Белого олененка), повязали рожки его красной лентой. Чистая водица надела праздничные наряды, расшитые узорами, в косы ее вплели красные ленты. Брат медведя тоже разоделся как на праздник. Возбужденно пошучивая, он, однако, хранил на лице и таинственность, всем своим видом показывая, что затея его не такое уж и чудачество, которое может прийти лишь во взбалмошную голову.
И вот наконец тронулись олени. Побежал и Сын, привязанный поводком к нарте. Кричали дети изо всех сил, догоняя упряжку, махали руками взрослые.
Брат медведя погонял оленей и пел. Скрежетали по камням, железные подполозки нарты, и олени, испуганные скрежетом, мчались еще быстрее. Но вот они постепенно успокоились, пошли ровнее, и Брат медведя, обняв дочь, весело спросил:
— Ну, радуется ли твое сердце?
— И радуется и печалится.
— Почему печалится?
— Все дети остались, а я поехала.
— Что ж, тут можно и попечалиться... Полюбуйся Сыном, смотри, какой он уже большой. Не отвязать ли его? Пусть бежит вольно, как бежит в сказке Волшебный олень... И приглядывайся к нему, внимательно приглядывайся, ты же знаешь, он у нас не простой олень...
Уродливое боится прекрасного
(Если идти от легенды)
Почувствовав волю, Сын помчался по тундре, оставляя далеко позади упряжку, И это был уже не олененок, а Волшебный олень с огромными рогами, на которые звезды садились, как птицы. Хранитель гладил его солнечными руками и размышлял о гонцах доброй воли:
— Я не очень помню, когда человек впервые приручил ходить в нарте оленя, да и не в этом суть, К счастью, бывало, что человек впрягал в нарту оленя или садился на коня, на верблюда и мчался к другому человеку, мчался к людям другого селения, другого края, другого государства. Есть такое высокое слово — миссия! И научилось в веках человечество ждать гонца доброй воли, ждать того, кому выпала честь быть душою порой воистину спасительной миссии. Не один раз бывало в веках, что с проявлением доброй волн такой миссии прекращались войны, объединялись усилия многих людей против общей. беды. Люди в стойбище, провожавшие дочь и отца в путь, не очень понятный для них, сначала посмеивались, потом все-таки призадумались. Да, они знали, что чудаковатый человек Брат медведя решил позабавить свою дочь — странное дитя не от мира сего — и уехал на прошлогоднюю стоянку, где рос когда-то цветок, которым бредила всю зиму девочка. Что ж, таким вот родился этот добрый человек. И люди, глядя на него, думали: кто знает, что именно кроется в его чудачестве? Не знаменье ли это к добру? Так пусть же, пусть оно сбудется...
Не вышло ли так, что отец и дочь тоже составили какую-то особую миссию — миссию доброжелательства? К кому направилась эта миссия? Вероятно, к каждому сущему на земле, кому дорого человеческое доброжелательство. Да, я, Хранитель, свидетельствую, что Брат медведя готов явиться в очаг каждого, кто умеет радоваться, гостю: мол, здравствуй, человек, здоровы ли дети твои, нужно ли тебе мое участие? Мол, у меня наготове шутка, которой я очень хотел бы тебя развеселить, если грустно тебе. У меня наготове косторезные инструменты, я хотел бы изготовить для тебя амулет. Пусть хранит тебя тот амулет от возможного злого начала. Меня называют Братом медведя, но это не значит, что я не могу быть твоим братом. Искренне признай во мне брата, и я тебе отвечу тем же. А дочь мою я сам назвал Чистой водицей. Мне кажется, что любой ребенок чем-то похож на чистый родничок, который бьется в сердце каждого, кто любит детей. А кто не любит детей? Впрочем, есть, есть и такие, которые только собственному ребенку и являются отцом или матерью. А этого мало. Если любить лишь собственных детей, а к другим не иметь доброго сердца — значит, не быть истинным отцом, истинной матерью.
Вот какое движение души и мысли я, Хранитель, угадываю в Брате медведя. Нет, он едет не просто к прошлогодней стоянке стойбища, он едет к каждому доброму человеку на земле, едет к самому человечеству, которое дочь его себе представляет в образе великана. Я, Хранитель, свидетельствую — эта девочка прониклась высокой любовью к воображаемому ею великану, а также прониклась тревогой за него и состраданием к нему. Конечно, это очень наивное детское представление о человечестве как об одном существе, испытывающем лишь тоску, страх и растерянность. Но мыслимо ли ребенку представить себе многоликий образ человечества? О, как много в образе этом такого, о чем она понятия не имеет, и прежде всего воли и силы к собственному спасению. Да, есть, есть в нем такая сила и воля, есть! Однако Чистая водица с ее удивительно светлой и доброй душой угадывает то, о чем нельзя не задуматься: по пятам великана крадется росомаха какого-то страшного неблагополучия в мире. И Чистая водица говорит себе: надо прогнать росомаху. Но кто это сделает? Она, Чистая водица, способна лишь на одно: пойти навстречу великану и подать ему руку, чтобы вывести его из узкого горного ущелья в светлую долину, залитую солнцем, вот в такую долину, где рос ее цветок. Росомаха не любит простора, не любит солнечного света, росомаха, вероятно, не любит цветов... Вот так думает Чистая водица.
Да, я, Хранитель, свидетельствую, что Чистая водица едет на Волшебном олене с доброй миссией спасения великана, едет с доброй надеждой, что великан благополучно выйдет именно в ту долину, где рос и должен был расти и нынче, и завтра, и вечно ее цветок, которого не любит росомаха, — уродливое боится прекрасного. Вот, вот с какой миссией едут отец и дочь на Волшебном олене! Именно на Волшебном олене, хотя он не везет нарту, а бежит и бежит по солнечной долине, куда боится вступить росомаха...
Обо всем этом свидетельствую я, Хранитель. Я понимаю себя как разумное начало, как волю к жизни, как людскую историческую память, как сказочное нечто, которое часто является сутью многих истинно добрых реальных человеческих поступков, — так мне ли не знать, в какой путь отправился со своей дочерью Брат медведя?
Хранитель исчез. А Сын стал просто оленем и помчался по тундре, оставляя далеко позади себя упряжку. Звенел колокольчик, и Сын чутко прислушивался к его звону, и ему казалось, что это звенит его кровь, звенит все его существо от восторга, какой бывает лишь при стремительном беге.
Не скоро Сын унял свой бег, постоял, переводя дыхание, и помчался назад, навстречу бегущей упряжке.
— Ну вот, ты и вернулся вовремя, — сказал благодушно Брат медведя. — Нам пора и отдохнуть.
Брат медведя выбрал для отдыха ровное место у небольшого озера, где было много травы, выпряг оленей, отпустил пастись. Чистая водица побежала к озеру, напилась воды, зачерпывая ладошками, освежила лицо и рассмеялась от счастья. Она долго осматривалась вокруг и вдруг, заметив в траве цветок, побледнела и медленно пошла к нему, словно боялась, что цветок примерещился ей и потому в любое мгновение может исчезнуть. Она подошла к цветку с расширенными, изумленными глазами, медленно опустилась на колени в траву и тихо сказала:
— Это, значит, ты... ты и есть сын того цветка, я сразу тебя узнала.
Девочка поднялась, внимательно вгляделась в траву и увидела еще несколько цветков, а потом еще и еще.
— О, как много у тебя детей! — воскликнула она, обращаясь к тому прошлогоднему цветку, который все время жил в ее памяти.
Это было для Чистой водицы поразительно: не один, не два, а много, много цветов; вот бледно-розовый, вот синий, желтый и совсем-совсем белый, как пух лебедя. И тут уже не выдержала Чистая водица, закричала:
— Папа! Беги сюда! Беги скорее! Ты посмотри, что я нашла.
По-медвежьи ковыляя, Брат медведя подбежал к дочери. Чистая водица предупредительно вскинула руку:
— Осторожней! Тут дети...
— Какие дети, птенцы, что ли?
— Да нет, дети нашего цветка.
Брат медведя всмотрелся в траву, и лицо его стало непостижимо похоже на лицо дочери.
— Удивительно, — наконец тихо промолвил он. — Как я не заметил их сразу...
Плыло над островом солнце, и казалось, плыл сам остров в солнечном мареве. Садились на озеро и снова взлетали утки, гуси, лебеди. Птицы еще не начали менять маховые перья. Крики их наполняли души отца и дочери ощущением праздника. Брат медведя был мастер подражать птичьим крикам, чем приводил в восторг свою дочь.
— А ну, покрякай по-утиному.
— Э, по-утиному кто не сможет. Ты вот попробуй по-лебединому.
Приложив рупором руки ко рту, Брат медведя закрыл глаза, настраиваясь, и запел: «Куги-и-и, куги-и-и, ку-ги-и-и». И лебеди чистосердечно приняли поклик, поплыли всей стаей к берегу, медлительные, величественные.
Налюбовавшись лебедями, Брат медведя принялся запрятать оленей, чтобы продолжить путь. Чистая водица тем временем прощалась с каждым из цветков.
— До свидания, Брат солнца. До свидания, Брат звезды постоянства. И с тобой прощаюсь, беленький цветочек — Брат лебедя... Пусть зреют в вас зернышки. Пусть ветер разносит их во все стороны. Будущим летом я увижу ваших детей...
И снова мчалась упряжка по бесснежной тундре, подминая траву. Прошло еще много часов, и путешественники наконец прибыли на место прошлогодней стоянки. Не выпрягая оленей, Брат медведя оглядел круглые проплешины в редкой траве. Их было ровно столько, сколько возвышалось здесь прошлым летом чумов. Чистая водица угадала место своего чума, подняла ржавую консервную банку, покрутила ее в руках, будто что-то припоминая, бросила наземь. Но ее поднял Брат медведя, сунул под шкуру, устилавшую нарту.
— Ну что ж, поедем к нашему чумику над цветком, — торжественно объявил он. — Тут, как ты помнишь, недалеко. Вон у того холма, на котором торчат камни. Там и распряжем оленей, поставим палатку, заночуем.
— Можно я пойду пешком, как ходила в прошлое лето к моему цветку? — почему-то очень робко спросила Чистая водица.
— Конечно, можно. Иди. А я тут соберу кое-что из прошлогодних обломков для костра. Будем кипятить чай.
Сначала Чистая водица шла медленно, потом побежала так, что развевались на ветру красные ленты в ее косичках.
Но вот она остановилась, словно споткнувшись, и долго стояла, прижав руку к гулко бьющемуся сердцу. Нет, она еще не видела отсюда, как выглядит чумик, он пока лишь стоял в ее памяти. Да возможно, уже и нет его, возможно, ветром сдуло, весенним паводком смыло.
И снова Чистая водица несмело сделала шаг, другой, третий. Она то улыбалась, то словно бы намеревалась заплакать. Наконец успокоилась и пошла чуть ли не с той уверенностью и отрадой, с какой ходила сюда прошлым летом.
И наконец-то чумик. Верхушка его сбилась набок. Но он стоял и хранил в себе тайну удивительного цветка. Чистая водица подошла вплотную к чумику, медленно опустилась на колени, подняла один камушек, второй.
из которых когда-то выкладывала защитные круги. Погладила шершавую крышу чумика из нерпичьей шкуры, потрогала палочки, торчавшие из покосившейся верхушки. Дождалась отца.
— Разбери чумик ты, — едва слышно прошептала Чистая водица.
— Мы сделаем это вместе! — таинственно сказал Брат медведя. — Ну, помогай мне...
Медленно отец и дочь поднимали шкуру покрышки чумика. И вот открылось то место, где прошлым летом рос цветок. Здесь было круглое влажное пятно. И в самом центре пятна лежал увядший, почти уже истлевший стебелек. Да, это именно то, что было когда-то цветком. Чистая водица нагнулась над стебельком, подышала на него. Опустился на колени и Брат медведя, наклонился, чтобы подышать на стебелек. Отец и дочь столкнулись головами. Какое-то время они почти испуганно смотрели друг другу в глаза, потом робкая улыбка тронула их лица. Улыбка у того и другого оживала, как должен был бы ожить от их дыхания цветок, и вот наконец они оба тихо засмеялись. И это было похоже на спасение. Чистая водица облегченно вздохнула и сказала:
— Мы все-таки его увидели. Это ничего, что он лежит на земле. Я все равно вижу в памяти, как он цветет. Я сейчас пойду и посмотрю кругом, нет ли где поблизости его детей...
— Вот и заговорила мудрость в тебе!. — бурно одобрил намерение дочери Брат медведя. — Иди поищи его детей, а я распрягу оленей, разожгу костер и вскипячу чай...
И только сейчас отец и дочь почувствовали, что кто-то за ними пристально наблюдает. Они оглянулись и увидели Сына.

Долго бродила Чистая водица по траве, но нигде не заметила ни одного цветка. Подошла к отцу, который устанавливал палатку, промолвила грустно:
— Странно, здесь нет его детей...
— Что ж, твой цветок послал своих детей искать лучшие места. Отдохни. Сейчас будем есть и пить чай.
Когда палатка была установлена и закончен поздний обед, по времени больше похожий на ужин, Брат медведя сладко потянулся и признался дочери, что хочет спать. Мягко светило солнце круглосуточного дня, мирно паслись олени, привязанные на всю длину арканом.
— Спи. А я постерегу оленей, — с серьезностью взрослого человека сказала Чистая водица.
— Нет, сначала я поучу тебя стрелять.
Брат медведя вытащил из-под шкуры на нарте пустую консервную банку, показал на маленький кружочек в самом центре донышка:
— Вот сюда я должен попасть.
Установив банку на холмике у норы суслика метров за сто от палатки, Брат медведя вскинул карабин и в то же мгновение выстрелил. Банка слетела с холма. Чистая водица подбежала к холмику и закричала, подняв банку:
— Попал! В самую середину. Значит, ты не хвастун.
— Ого! Ну и сказала! — почти обиженно проговорил Брат медведя. — Установи банку на прежнее место. Сейчас будешь стрелять ты.
Долго и терпеливо объяснял он дочери, как обращаться с карабином. Чистая водица слушала отца рассеянно, думая о чем-то своем.
— Может, не надо? — решил было отступиться Брат медведя. — Может, в другой раз?
Чистая водица какое-то время колебалась и вдруг сказала решительно:
— Учи. А то все дети умеют, а я не умею.
Пять раз выстрелила Чистая водица, но в банку не попала. На шестой это ей все-таки удалось. Поморщившись от боли в плече, она побежала к холмику и принесла банку, с гордостью протянула отцу. Брат медведя восхищенно зацокал языком.
— Все! Теперь ты настоящая дочь нашего племени! Хватит на сегодня. Я, пожалуй, посплю. Если что, стреляй, в воздух, возможно, это меня разбудит...
Чистая водица засмеялась, и, с трудом забросив тяжелый карабин за плечо, медленно пошла к холму, увенчанному острыми зубцами огромных камней. Поднялась на холм, оставив карабин внизу, долго смотрела в морскую даль, туда, где море становилось небом. Проследив за вереницей лебедей, она спустилась с холма и вдруг у подножия увидела один-единственный цветочек, хилый, с кривым стебельком. Чистая водица упала перед ним на колени, тихо сказала, как живому существу:
— О, какой ты крошечный! И совсем слабый... Ну ничего, сейчас водички принесу, полью тебя из чайника.
Закинув карабин за плечо, Чистая водица пошла к палатке, но увидела Сына.
— Иди-ка сюда, Ну, ну, иди, иди. Я тебе кое-что покажу.
Сын направился к девочке. И вдруг замер, глядя куда-то вверх. Чистая водица проследила за его взглядом и увидела между камней росомаху. Сжав неуклюжее тело в тугой комок, росомаха готовилась к прыжку. Побаивалась росомаха запаха, исходившего от предмета за спиной девочки, от предмета, который, как ей уже давно запомнилось, исторгает огонь и смерть.
Чистая водица наконец опомнилась, вскинула карабин, пытаясь навести его на росомаху. И едва росомаха взметнулась, как девочка выстрелила не целясь. И рухнула росомаха наземь, перевернулась через голову на спину. Судорожно вздрагивали ее раскинутые лапы, и жутко скалились зубы, и вырывался из ее пасти хрип.
Чистая водица закричала, бросилась к Сыну, и они побежали прочь. Сын приостановился, подождал Чистую водицу, тревожно хоркнул, как бы поторапливая подругу поскорее убежать от проклятого места.
Брат медведя в это время сладко похрапывал в палатке и чему-то улыбался, и даже залп из сотни карабинов не смог бы его разбудить. Проснулся он оттого, что его тормошила дочь и что-то кричала. Какое-то время он собирал силы, чтобы прогнать остатки сна, потом вскочил, прижал к себе Чистую водицу, ощущая, как сотрясается все ее худенькое тело.
— Что с тобой, кто тебя испугал?
— Кажется, росомаха, — наконец смогла вымолвить Чистая водица. — Я убила ее! Сначала показалось, что это злой дух...
— Понимаю, понимаю, — ласково успокаивал дочь Брат медведя. — Я в детстве, бывало, тоже сказок наслушаюсь, а потом куда ни гляну — мерещатся злые духи…
— Не мерещится! — воскликнула Чистая водица. — Вон там лежит... убитая росомаха. Я выстрелила...
— Ты стреляла? Ну и выдумщица.
Где-то совсем рядом, тревожно хоркая, бегал Сын, Брат медведя вышел из палатки, упрекнул олененка:
— Ну что ты мечешься!
Однако и остальные олени вели себя беспокойно, казалось, что они вот-вот оборвут арканы, на которые были привязаны.
— Да что с ними? — недоумевал Брат медведя.
— Боятся росомахи, — на этот раз неправдоподобно спокойно сказала Чистая водица и пошла к холму не оглядываясь.
«Нет, с ней и в самом деле что-то происходит непонятное», — пугаясь своей мысли, думал Брат медведя, идя вслед за дочерью... У холма он остановился, даже попятился: перед ним действительно лежала росомаха. Проморгавшись, Брат медведя осторожно подошел к поверженному зверю. Толкнул его ногой, присел на корточки и неспешно, стараясь снять с себя напряжение, закурил трубку. Он долго курил, наконец сказал:
— Да. Это росомаха. Та самая, которая разорвала Дочь снегов. И не только ее. Уж я-то знаю... Как же это ты? Смотри-ка, прямо в грудь, даже в сердце. Откуда она прыгнула?
Девочка молча показала на камни.
— А ты где была?
Сделав несколько шагов, Чистая водица тихо произнесла:
— Кажется, здесь.
— И что же... она прямо на тебя прыгнула?
— Кажется, на Сына.
— И Сын был здесь? — Брат медведя медленно покачал головой и добавил словно только для себя самого: — Страшно и подумать, что было бы, если ты промахнулась...
Брат медведя вытащил нож, попробовал острие на ноготь.
— Сейчас я сдеру шкуру с этой вонючки. Пусть все узнают, какая у меня бесстрашная дочь!
Чистая водица болезненно морщилась, все еще не решаясь подойти вплотную к росомахе.
— Что ж, сейчас я ее облуплю, как суслика. Сначала оленей перевяжу, пусть пасутся на новом месте. Пойдем, доченька. Ты уж прости меня, что я тебе, болван такой, не поверил.
— Нет, ты умный! Все говорят, что ты умный!
Брат медведя самодовольно улыбнулся:
— Все говорят? Что ж, это хорошо... Люди думали, что мы просто сумасшедшие. Поехали в такую даль по бесснежной тундре. А мы сделали дело. И еще какое дело! Весь остров об этом будет сто лет вспоминать...
Прибыли путешественники в родное стойбище на третьи сутки. Шкуру росомахи вместе с ее головой Брат медведя привез в брезентовом мешке. В пути он так мечтал удивить все стойбище! Вывалит шкуру из мешка на землю и скажет: «Вот она, проклятая росомаха, смотрите!» О, что тут будет! И когда все узнают, что росомаху убила Чистая водица, то половина стойбища, та самая, которая состоит из болтунов, лишится дара речи... Брат медведя мысленно хохотал, представляя себе, как вытаращит глаза, допустим, Брат орла.
Однако все произошло иначе. Не оказалось в стойбище молодого пастуха: он пас оленей. Но зато чего уж никак не ожидал обладатель шкуры росомахи, так это увидеть колдуна. «Вот это да-а-а! — мысленно воскликнул Брат медведя. — Придется шкуру росомахи пока припрятать. Взбесится колдун! Ведь он объявил росомаху Дочерью всего сущего...»
Лаяли собаки, встревоженные запахом росомахи, чувствовали этот запах и люди.
— Что в твоем мешке? — спросил колдун и поморщился.
— Ничего особенного, — несколько растерянно ответил Брат медведя, предупреждая взглядом дочь: мол, нe проговорись.
Но девочка громко и четко сказала:
— Я убила росомаху. В мешке ее шкура.
Брат луны подошел к мешку, как-то почти болезненно принюхался и вдруг вытряхнул из него шкуру. Чуть приподняв мертвую голову росомахи, колдун сказал с непонятной усмешкой:
— Да, это именно Дочь всего сущего. — Перевел тяжкий взгляд на Брата медведя. — Если убил ее ты...
— Я, я убила ее! — прервала колдуна Чистая водица, — Отец, скажи правду... Мне никто не поверит.
Жители стойбища недоуменно переглядывались, как бы желая спросить друг у друга: возможно ли это, не нашло ли и вправду на девочку помрачение? Чистая водица все это видела, и обида все больше искажала ее лицо. А потом она безутешно заплакала:
— Почему, почему никто не хочет мне верить...
— Я, я верю! — вдруг громко воскликнул Брат оленя и, подойдя к Чистой водице, вытер ее слезы. — Не плачь. Я верю...
— Ну что ж, теперь верю и я, — неожиданно спокойно сказал Брат луны. — Да, именно все так и было. — Долго смотрел он на Чистую водицу, которую обнял Брат оленя, прижимая к груди. — Посмотри мне в глаза и выслушай внимательно. Ты не убила росомаху, ты лишь приручила ее. — И после долгого молчания добавил загадочно: — Однако пройдет время, и Дочь всего сущего приручит тебя...
Подбежав к девочке, Сестра куропатки взяла ее за руку, горестно приговаривая:
— Идем, идем, бедняжка моя, что тебе пришлось пережить. И зачем я тебя отпустила...
Сестра куропатки скрылась с дочерью в чуме. Вслед за ними бросились все дети.
Колдун долго молчал, погруженный в себя, потом резко повернулся к Брату медведя, приказывая:
— Сверни шкуру и спрячь в мешок. Она моя...
— Ну что ж, если гость напрашивается на подарок, тут никуда не денешься, надо дарить. — Брат медведя свернул шкуру, засунул ее в мешок. — Вот и все. Получай подарочек. Можешь сделать чучело и спать с ним как с женой...
Колдун не слушал Брата медведя, снова погружаясь в себя. Был он недоступным и непроницаемым в своей гордыне. Но вот он вернулся из мрачного мира своей отрешенности и спросил:
— Чучело, говоришь? Кажется, так прозвучал твой совет?
— Да, да, чучело! Бери! А я сейчас пойду мыть руки. Два куска мыла не пожалею. Нет, три куска! — Брат медведя пнул брезентовый мешок со шкурой. — И мешок тебе подарю. Все равно он теперь никуда не годится.
Колдун вдруг заулыбался, будто это был самый счастливый миг в его жизни, и сказал:
— Благодарю за бесценный подарок! Считайте, что росомаха уже сидит на спине белого оленя... Она остановит его безумный бег к солнцу. К тому солнцу, каким вы его понимаете. Истинное светило не впереди, а позади. Идти к нему назад — это и значит идти вперед...
Слушая колдуна, Брат оленя все ниже и ниже клонил голову и вдруг начал смеяться, сначала тихо, потом все громче. И это оскорбило колдуна.
— Ты чему смеешься? Я не прощу тебе этого! — закричал он. — Я вызываю тебя на поединок! Завтра будем метать арканы до тех пор, пока кто-нибудь из нас не накинет петлю на шею другого...
— Что ж, я принимаю вызов, — без ожесточения, скорее даже грустно сказал Брат оленя.
Взвалив мешок со шкурой росомахи на спину, колдун пошел прочь.
Брат оленя смотрел ему вслед и думал о Чистой водице. Он понимал, что девочка перенесла потрясение и потому, пожалуй, нуждается, чтобы ее успокоили, и, это предстоит сделать именно ему, человеку от солнца. Жители стойбища разошлись по чумам, рядом с Братом оленя осталась только его жена. Присев на нарту, она спросила:
— Ты думаешь, что росомаху убила все-таки Чистая водица?
— Да.
— Я боюсь за нее.
— В детстве я был такой же. Старухи говорили... он не слишком задержится на этом свете, глаза его уже видят долину предков, в них покой страны печального вечера. А я вот уже. сорок один год живу и надеюсь прожить еще столько же.
— Ты и вправду будешь сражаться с этим сумасшедшим.?
— Буду.
— Я не позволю!
Брат оленя повернулся к жене, усмехнулся.
— Я не могу тебе уступить. Кое-кто подумает, что колдун меня устрашил. Да и пусть повеселятся люди. Давно не приходилось им видеть ничего подобного.
Отходило ко сну стойбище… Перестали лаять собаки, которых так раздразнил запах росомахи. Они сидели на задних лапах и неподвижно смотрели в какую-то запредельную даль и, словно зачарованные только для них доступными видениями, никак не могли догадаться, что им не десять тысяч лет от роду...

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
У МЕНЯ ЕСТЬ МАТЬ

Гедда возвращалась на вертолете домой после похорон жены Рагнара Хольмера — фру Гунхильд. В памяти девушки не исчезала все одна и та же картина: дочь Хольмера Гедда подает отцу письмо, которое она только что вынула из почтового ящика. Хольмер с озабоченным видом присел к столу, аккуратно срезал край конверта ножницами, углубился в чтение. Стало заметно, как переменился он в лице.
— Что там? — тревожно спросила Гедда.
Хольмер долго молчал, потом привлек к себе дочь, поцеловал ее:
— Ничего особенного. В одном месте шалят браконьеры. Придется заняться. Обычная история...
— Скорее бы ты занялся чем-нибудь другим, — нарочито ворчливо, подражая матери, сказала Гедда. — Неужели тебе непонятно, что мы с мамой уже измучились, не зная покоя?
— Да, да, надо бы заняться чем-нибудь другим, — ответил Хольмер, отрешенно глядя в окно.
Но не покинул Рагнар Хольмер свой катер надзора, а вскоре погибла и его дочь. И Сестра зари приняла ее имя. Чета Рагнаров не мыслила себе, что Сестра зари, которая стала для них Геддой, когда-нибудь уйдет из их дома. Но Рагнар Хольмер сам покинул свой дом навсегда — погиб от рук браконьеров. А теперь умерла и фру Гунхильд.
Три могилы неотступно стояли перед глазами Гедды. Было время — жили три бесконечно родных для нее человека в маленьком, удивительно опрятном доме. Чистота этого дома олицетворяла святую чистоту его обитателей. Теперь три могилы...
Гедда возвращалась домой. Печально было у нее на душе, очень печально. Гремел вертолет. Рядом сидел Леон — сын Сестры горностая. Юношу провожал Гонзаг, страдальчески отговаривая сына не лететь на остров. И Гедда поняла, кто именно сел рядом с ней. Уже в кресле Леон какое-то время изучал угрюмым взглядом Гедду, потом спросил лениво, со скрытой насмешливостью:
— И что же мы почитываем?
Гедда вспыхнула, почувствовав насмешку, ответила с вызовом:
— Да вот почитываем... Как ни странно, обучились грамоте.
— Простите, я не хотел вас обидеть, — смущенно сказал Леон и отвернулся к иллюминатору, подперев горделивую голову холеной рукой.
«Весь в своего напыщенного папашу, — подумала Гедда, стараясь вызвать в себе неприязненное чувство
к Леону. — Нет в нем ничего от матери, разве только глаза».
Да, Гедде хотелось убедить себя в том, что она уже ненавидит Леона, что она раскусила его с первого взгляда, но кто-то второй говорил в ней: все, ты погибла, это не человек, а какой-то дух, скорее злой, чем добрый.
Леон не обращал внимания на Гедду до самого конца пути. Но когда сошел с вертолета, беспомощно огляделся и пошел рядом с девушкой, поглядывая на нее с неуверенной, почти заискивающей улыбкой: похоже, что он нуждался в ее поддержке. Это обрадовало Гедду, и она сказала дружески:
— Поверьте, у нас не так уж плохо. Я обо всем догадалась... здесь ваша матушка. Это прекрасная женщина! Вы увидите, вам не захочется уезжать на Большую землю к отцу.
Говорила все это Гедда, а сама проклинала себя: боже мой, и что она лепечет...
Напоминание об отце заставило Леона болезненно поморщиться. В доме его он пробыл несколько дней. Гонзаг обрадовался приезду сына.
— Ты же знаешь, как мне трудно быть в неведении, мало ли что могло с тобой случиться, — упрекал он сына за то, что редко получал от него письма.
— Что верно, то верно, — невесело согласился Леон. — Но оставим это. Мне надо прийти в себя.
— Понимаю. Даю тебе сутки на адаптацию.
На второй день после завтрака отец и сын снова уединились в «зале мыслителей».
— Ну кто ты теперь есть? — шутливо спросил Гонзаг. — Надеюсь, уже недалеко то время, когда мой друг Френк Стайрон обрадует меня заявлением, что ты стал если не правой его рукой, то...
Гонзаг недосказал. Леон все это выслушал с мучительным напряжением и вдруг воскликнул ожесточенно:
— Я зомби, зомби, зомби, отец!
Гонзаг подвинулся вместе с креслом поближе к сыну, как бы желая попристальней его разглядеть, и спросил:
— Зомби? Что это значит?
— Это именно то, что сейчас больше всего занимает твоего друга Френка Стайрона, — с прежним ожесточением ответил Леон.
— Ты как-то странно шутишь. — Гонзаг надеялся, что происходит какое-то недоразумение. — Признаться, ты меня удивляешъ.
— Я не шучу. — Леон повернулся к отцу и, закинув ногу на ногу, крепко обхватил колено, так что побелели пальцы. — Зомби — это человек, которому изуродовали сознание всеми возможными способами — наркотиками, радиацией, стимуляторами мозга и черт там знает еще чем. И после такого вторжения в мозг он становится безупречным исполнителем чужой воли. Может убить любого, если ему прикажут. Может легко и без раздумий, исправно исполняя приказ, кончить жизнь самоубийством...
— Оставь, Леон! Не начитался ли ты детективных романов?
— Нет. Я насмотрелся на мистера Стайрона. — Леон наконец сменил позу, развернувшись всем корпусом к отцу, какое-то время изучающе разглядывал его. — Прости, я, кажется, начал очень жестоко...
— Слава богу, понял, — с глубоким облегчением вздохнул отец, надеясь, что спасительная нить взаимопонимания между ним и сыном все-таки существует.
— Мистер Стайрон пока не создал ни одного зомби. Но идея эта составляет суть его философии. Созвездие тысячи! Созвездие элиты! Это могучие духом и волей супермены. Они правят миром. Их обслуживают, предположим, миллион-два специалистов во всех областях науки, техники, медицины, искусства. При необходимости таких людей может быть пять, десять миллионов. А все остальное — зомби, зомби, зомби. Ровно в таком количестве, в каком они необходимы, это можно легко регулировать. Послушные автоматы... И останется на земном шаре вместо миллиардов и миллиардов человеческих существ всего какая-то сотня миллионов, в том числе безропотные зомби.
— Ну, так это прекрасно! — воскликнул Гонзаг и забегал по залу. — Никаких тебе проблем: ни социальных, ни демографических, ни экологических.
— О, да, да, конечно, конечно! — с болезненной гримасой воскликнул Леон. — Одна забота донимает мистера Стайрона: как в самое короткое время уничтожить миллиарды людей? Это на его языке называется раз и навсегда произвести великую ассенизаторскую акцию. И тут все его помыслы направлены на всеуничтожающий и в то же время, как он говорит, всеспасительный атомный огонь. Космический разум повелевает действовать, действовать, действовать. Каково, отец?
Гонзаг кинул несколько коротких испытующих взглядов на сына.
— Я не пойму твою интонацию, — сказал он, снова усаживаясь в кресло. — Похоже, ты все это стараешься грубить, даже высмеять. А между тем Френк Стайрон тонкий человек. Я не понимаю, почему бы тебе не заговорить его языком, не проникнуться его логикой? Если бы, если бы я дожил до той поры, когда планета Земля будет действительно очищена...
— Хватит, хватит, отец! Не распаляй себя, если не хочешь, чтобы я и в тебе видел...
Леон, в свою очередь, не договорил.
— Кого именно?
— Тут, наверное, еще не найдено подходящее слово. Людоед звучит в данном случае слишком мягко.
— Какой примитивный язык! А главное, мысли, мысли убогие. Мысли заурядного интеллигента-хлюпика — Гонзаг безнадежно махнул рукой: зашибленный, жалкий глаза у него слезились, и было теперь особенно заметно, как он постарел за последнее время.
Леон невольно смягчил тон, хотя остановиться уже не мог:
— Да, конечно, ты мечтал видеть во мне Блюмрока, которого твой кумир Луи Повель называет великолепным. Супермена мечтал ты увидеть во мне с дьявольской волей к власти. Но все это химера, отец, если не хуже.
Гонзаг закрыл глаза, стараясь избавиться от мысли что он теряет сына. А Леон не умолкал.
— Я покончил с делами мистера Стайрона! — почти ликующе возвестил он, однако тут же вдруг сник и совсем тихо добавил: — Но если бы ты знал, как опасно уходить от мистера Стайрона. Это все разно, что изменить мафии...
Еще более ошеломленный Гонзаг как-то безумно глянул на сына, даже голову запрокинул назад, крепко вцепившись в подлокотники кресла.
— Нет, это невероятно!.. Где сейчас Френк Стайрон? Я поеду к нему!
— Не знаю. Этот дьявол за неделю может побывать на всех континентах мира. Видно, спешит, как он выражается, оконтурить участки предстоящей великой ассенизаторской акции. И всюду у него для этого есть помощники. — Леон поежился. — Холодно, как в склепе. Дай мне что-нибудь надеть...
Гонзаг суетливо снял с себя халат, почти подбежал к сыну, укрыл его плечи.
— Есть в свите Стайрона странный тип, 3а беспрекословное послушание боссу мы прозвали его Зомби. Вот этот Зомби и убьет меня. И Марию тоже...
— Ну, Леон, мальчик мой, — Гонзаг широко рас кинул руки, умоляюще глядя на сына, — хватит меня мучить. Ты столько наговорил несуразностей. Нет, я завтра же должен найти Френка Стайрона и все уладить,
— Больше всего я боюсь за Марию...
— Кто она, эта Мария?
Не ответив, Леон медленно подошел к зеркалу и настолько долго молчал, что, казалось, забыл, где он и что с ним происходит. И вдруг резко повернулся и спросил:
— Где моя мать?
—У тебя нет матери.
— У меня есть мать! — с яростью и болью воскликнул Леон»
Руки Гонзага затряслись. И он, в свою очередь, тоже закричал:
— В таком случае можешь проваливать на ее остров — к дикарям! Я думал, ты европеец, а ты... ты дикарь. Там твое место.
Леон притиснул сжатые кулаки ко лбу и засмеялся:
— Господи! Так ведь это же мое спасение!
Гонзаг уронил голову на стол и заплакал. Сконфуженный Леон сел рядом с отцом, хотел прикоснуться к нему и все никак не мог. Не выдержав тягостной минуты, ушел к себе в комнату. Запершись, достал пистолет, долго смотрел в дуло. Затем, бросив пистолет на кровать, написал записку: «Прости меня, отец. Я и вправду подамся на остров, поживу у матери. И пусть все будет так, как будет. Леон...»
И вот под ногами Леона земля заполярного острова. Когда он поднялся на береговую кручу, увидел стойбище из десятка чумов и ветряк. За чумами виднелась толпа людей, обращенных спинами к морскому берегу. Время от времени кто-нибудь из них взмахивал руками или хватался за голову.
— Что там происходит? — недоуменно спросил Леон у Гедды.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
ТЫ БУДЕШЬ ЖИТЬ!

Гедда провела Леона между чумами на край горной террасы, на которой размещалось стойбище. Дальше простиралась долина. И в этой долине сражались на арканах Брат оленя и колдун — человек, идущий от солнца и человек от луны. Оба были обнажены до пояса. Колдун, широко расставив ноги, хищно подался всем телом вперед. Едва он метнул аркан, как Брат оленя резко нагнулся, уклоняясь от петли. Колдун не спускал с него внимательных глаз, плотно сомкнув рот, так что длинное, с впалыми щеками лицо его казалось безгубым. Молнией рассек солнечный воздух аркан Брата оленя. Колдун упал на траву — только это и спасло его. Быстро вскочив, он сделал пробежку, все дальше и дальше занося назад кольца своего аркана для следующего броска. А Брат оленя по-прежнему казался совершенно незащищенным. Но как было послушно ему его гибкое тело: он резко наклонялся то влево, то вправо, то стремительно прогибался назад, и аркан колдуна не достигал цели.
Остановилось время для участников поединка. Уже до сотни бросков сделали тот и другой. Лоснились от пота их обнаженные тела. Колдун хрипел от усталости и озлобления, что-то бормотал, лихорадочно собирая аркан... А Брат оленя все яростнее входил в азарт поединка. Слева от него горел его костер, огонь которого поддерживали Брат медведя и Чистая водица. Здесь же на привязи стоял Сын. Справа костер колдуна, возле которого застыл каменным столбом Брат скалы. К его поясу на длинном поводе было привязано чучело росомахи. Если победит человек от луны, то у его костра заколют существо иной сути — Сына и сожгут аркан побежденного, изрезав его на куски; если победит человек от солнца, то на его костре сожгут чучело росомахи вместе с арканом побежденного. Таково было непременное условие поединка Тревожно вскинув голову, Сын смотрел, как рассекают воздух арканы. Чистая водица подошла к нему погладила по спине.
— Ты не смотри туда. Видишь, я не смотрю. Я знаю, победит человек, от солнца идущий. А значит, ты будешь жить. Я в это поверила еще утром, когда Брат оленя обратился ко мне с речениями...

Исцеляющие речения Брата оленя

То было на морском берегу. Жители стойбища еще досматривали сны, а Чистая водица уже прогнала свои страшные сны, и лучше бы их не видеть. Усевшись на камень, девочка неподвижно смотрела в морскую даль в надежде, что оттуда наплывут на нее лебеди. Время шло, но никаких других птиц, кроме чаек, Чистая водица не видела. Неожиданно появился Брат оленя. Чистая водица встрепенулась, сказала обрадованно:
— О, теперь мы вместе будем дожидаться лебедей.
Брат оленя всмотрелся в лицо девочки и спросил:
— Ты, я вижу, не выспалась?
— Да, я боюсь засыпать. Только засну, появляется росомаха.
Брат оленя долго о чем-то думал, потом сказал:
— Посмотри на солнце через закрытые веки.
Подставив личико солнцу, Чистая водица закрыла глаза.
— Ты видишь свою кровь? — услышала она словно сквозь сон голос Брата оленя.
— Да, я вижу через веки красное.
— Тогда я начинаю мои речения... Ты пережила страх не тот, что проистекает от думы о возможном возмездии. Ты никого не обманула, не обидела, не унизила, не довела до горя. Вот если бы жил в тебе страх возмездия, который сама ты на себя навлекла, сотворив зло, я не мог бы тебя исцелить, даже если бы очень хотел. А этот страх перед убитой тобой росомахой я изгоню, потому что ты сотворила добро.
Брат оленя на какое-то время крепко зажмурил глаза, словно что-то с огромным напряжением вспоминая. Он верил: если очень сосредоточиться, если слить свою душу с душой исцеляемого, если пробиться в нее лучом солнечного зрака, которому сам ты раскрыл все свое существо, как бы сгорая на миг в чистом солнечном огне, то каждое слово твоих речений обретет силу истинного солнечного начала. И тогда слово может вернуть силу тому, кто ее потерял, вернуть веру в добрый исход, при котором отступает немощь. И он сказал:
— Истина в том, что душа твоя имеет предрасположение к солнцу, к солнцу, именно к солнцу. А еще душа твоя имеет предрасположение к белому, белому лебедю. Когда ты ляжешь в чуме в постель, не страх перед росомахой будет сумраком лунным проникать в твой сон, а мечтания солнечным светом осветят пространственные дали. И ты увидишь белых, белых, белых лебедей. И ты будешь крепко спать и во сне улыбаться. И лебеди понесут тебя все выше и выше, прямо к солнцу. И страх уйдет, и сердце твое будет спокойно. И уберется прочь росомаха...
Немного отобрал слов Брат оленя для своих речений, но было важно еще и то, как их. произнести. И он, вероятно, достиг того, чего так самозабвенно желал, потому что слова его в душе Чистой водицы, похоже, стали и солнцем, и лебединой вереницей, и ясными далями. Это, наверное, было как во сне, потому что девочка долго лежала неподвижно, с закрытыми глазами. Но вот она встрепенулась, подняла голову и сказала:
— Мне кажется, я спала пять суток, не просыпаясь.
— Нет, ты спала едва ли пять мгновений подряд, но каждое мгновение стоило целой ночи. Если сегодня ты снова увидишь страшный сон, завтра утром приди сюда и я продолжу свои речения. А сейчас оставь меня. Я должен побыть наедине с самим собой. Я хочу попросить силы у солнца перед поединком.

И наверное, солнце дало силы Брату оленя. Он следил за каждым движением колдуна и в то же время видел небо, тучу, подползающую к солнцу, Но вот это уже не туча, а росомаха. Надо спасать солнце! Надо спасать золоторогого оленя, бредущего по небу, как по голубой тундре. Стремительно взлетает рука Брата оленя, кольца аркана описывают круг над его головой. И свистит аркан, рассекая воздух. И неважно, что колдун уклонился от петли и на сей раз. Важно то, что Брат оленя едва-едва не достал арканом росомаху. Ничего, не уйдет росомаха! Еще один бросок, второй, третий, и захрипит в петле аркана росомаха...
Брат оленя слышал возгласы толпы. О, эти возгласы о многом говорят: люди ждут его, и только его, победы. Брат оленя, радуясь возгласам людей, глазами искал среди них Сестру горностая. Но где же, где она? Ему так хочется, чтобы эта женщина видела, каков он в яростном поединке.
А Сестра горностая наблюдала за поединком всего лишь несколько минут. Не выдержав, она убежала в чум, упала на шкуру и застыла в оцепенении. Встрепенулась только тогда, когда услышала возгласы ликования жителей стойбища.
Сестра горностая выбежала из чума и замерла у самого края горной террасы. Да, это было зрелище! Брат оленя держал на аркане колдуна.
— Распусти аркан! — великодушно советовал Брат оленя. — Распусти, а то задушу тебя.
— Души! — хрипел колдун.
Брат оленя ослабил аркан, еще раз крикнул:
— Распусти аркан! Мне нужно твое признание солнца, а не твоя жизнь...
Медленно вел Брат оленя упирающегося колдуна к своему костру, на котором предстояло сжечь аркан побежденного. Сюда же парни со смехом и шутками тащили чучело росомахи.
— Ах вы, дикари, дикари, — мягко и даже ласково приговаривала Сестра горностая, глядя на все это зрелище сквозь слезы.
И вдруг она почувствовала на себе странный взгляд. Кто-то упорно смотрел на нее сзади. Сестра горностая испуганно повернулась и замерла. Нет, это неправда это конечно, ей померещилось. Кажется, она сходит с ума. Иначе как мог ей таким отчетливым видением явиться сын? Ведь вот он, совсем рядом, только протяни руку. И Сестра горностая медленно, боясь, что видение исчезнет, протянула руку.
— Мама! — тихо окликнул Леон. — Мама, что с тобой?
Сестра горностая медленно ощупала плечи, голову лицо сына и вдруг всем телом прильнула к нему.
— Не исчезай, ведь ты не видение, — просила она — если исчезнешь... я не выживу.
— Да нет же, мама, нет! Это я! Действительно я! — уверял Леон, обнимая и целуя мать. — Мне кажется, я всю жизнь ждал этого мгновения... Ну хотя бы вот так, всего лишь на миг. Это я, мама. Вот прилетел вместе с Геддой.
— С Геддой? — все еще не веря в возможность случившегося, спросила Сестра горностая. — Где она? Где Гедда?
— Она побежала туда, — Леон повернулся в сторону костра, вокруг которого толпились люди. — Гедда мне все рассказала. Я понял, что произошло. Победил Брат оленя.
— Это очень достойный... это удивительный человек. — В голосе Сестры горностая звучала беспредельная гордость. — Я так волновалась. Я не могла смотреть. Я сидела в чуме.
— Вот это и есть твое жилище? — растерянно спросил Леон. Печально улыбнувшись, он потупился и долго молчал, чувствуя на себе тревожный взгляд матери.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
ПРАЗДНИК ВЕЛИКОДУШИЯ

А у костра Брата оленя события разворачивались своим чередом. Победитель и побежденный сидели друг против друга, каждый на своей белой шкуре, и пили чай. И у других костров пили чай: ведь как-никак Брат оленя объявил праздник великодушия. Он прощал своего врага, отказавшись совершать ритуал, унижающий его: важно не то, что чучело росомахи сгорит в костре, важно то, что частица страха перед злом сгорит в душах людей, а человек, идущий от луны, потеряет частицу дурной своей силы. Так пусть же разгораются костры праздника великодушия!
Отвязанный Сын отбежал поближе к стаду, которое паслось в долине, и накинулся на траву. Он успокоился, когда перестали свистеть арканы, почувствовал голод. Не прибиваясь к оленям, он одиноко держался на почтительном расстоянии и от людей, ждал, когда к нему подойдет Чистая водица.
Показывая на Сына, колдун сказал:
— Я позволил тебе, Брат оленя, оказаться победителем только потому, что все-таки решил сохранить жизнь этому олененку. У меня на то есть серьезные причины...
Победитель не стал возражать: ведь не зря он объявил праздник великодушия. Кивал великодушно и Брат медведя, подыгрывая посрамленному гостю.
— Да, да, конечно, мы так и подумали.
— Твое лукавство я не приемлю! — воскликнул колдун, глянув лишь мельком на Брата медведя. — Ты утверждаешь одно, а имеешь в виду совсем обратное.
— Да я как все. Только вот очень жалко, что мы не будем сжигать эту тварь. — Брат медведя показал на чучело росомахи. — А жаль, очень жаль. И аркан твой надо изрубить и бросить в огонь...
Брату оленя было очень любопытно наблюдать за другом: ведь это именно то самое, на что он надеялся, — добрый человек сжигает в своей душе частицу страха перед колдуном.
— Не надо дерзить гостю, — тем не менее сказал Брат оленя с добродушным лукавством, которое хорошо было понятно его другу.
Понял это и колдун.
— Я отрицаю праздник твоего великодушия! — воскликнул он. — Я мысленно гашу твои костры. Тем более что у одного из них присутствует белый человек...
— Кого ты имеешь в виду? — спросил Брат оленя, невольно оглядываясь по сторонам.
— Не туда смотришь. Направо переведи взор, на самый дальний костер. Болтливый старик, Брат совы, остановил праздными вопросами твою жену. А рядом с ней... в одежде белых... как ты думаешь, кто бы это мог быть?
И побледнело лицо Брата оленя. Колдун это заметил.
— Что ж, я могу тебе сказать, почему ты так побледнел... Ты правильно понял. Это явился, как может являться лишь злой дух, сын твоей Луизы. Я умышленно называю ее именем белых людей. Ты боишься ее сына. Ты боишься, что он отнимет у тебя Луизу.
Медленно поднялся на ноги Брат оленя. Он и раньше видел Леона, на Большой земле. Как он возмужал с тех пор! Поправив ремень, которым была подпоясана его легкая летняя малица, Брат оленя пошел навстречу Сестре горностая и ее сыну. Как бы там ни было, а у нее, конечно же, огромная радость. Возможно, именно потому, что она так тосковала по сыну, добрые силы и вознаградили ее. Кто он, ее сын? С каким сердцем явился на остров? Не покинет ли ради него Сестра горностая остров? А без нее не нужны ему будут ни небо, ни эта трава, ни это море, ни само солнце, а значит, и жизнь.
Все медленнее и медленнее был шаг у Брата оленя. Кто-то из них должен был сказать первое слово. И сказала Сестра горностая излишне громко, на языке белых людей:
— Это мой сын!
Леон сдержанно поклонился, затем протянул Брату оленя руку. Впервые он подумал, что это отчим, подумал и понял, что готов горько рассмеяться. И вдруг ему стало мучительно стыдно. Леон невольно потупился. А Брат оленя, не позволив себе слишком пристально разглядывать гостя, чтобы не смутить его, перевел взгляд на жену. Это был чистый, честный взгляд человека, который ни в чем не притворялся. И он сказал на своем языке с достоинством, обращаясь к Леону:
— В нашем очаге тебе найдется место рядом со светильником.
Сестра горностая перевела приветствие мужа на язык белых людей, от себя добавила:
— Это у нас самое почетное обращение к гостю.
Леон заулыбался уже с благодарностью, и поклон его на сей раз был намного почтительней первого. Брат оленя оценил это и опять на своем языке сказал торжественно:
— Подойдем к каждому костру и объявим людям, что чум наш еще на одного человека стал мудрее...
И Леону показалось, что произошла его долгожданная встреча не только с матерью, но и с древней родней. Да, да, конечно, он до сей поры как-то не задумывался, что в нем течет и кровь матери, и что она, эта кровь, в знойном жаре своем хранит огонь таких вот костров, чистоту и безыскусственность таких вот приветливых людей, которые улыбались ему, приглашая попробовать их пищу. Леон присаживался вместе с матерью и Братом оленя то у одного, то у другого костра, ел мясо, вяленую рыбу, лепешки, изготовленные на нерпичьем жире, пил чай. Люди чему-то смеялись, радовались жизни, затевали спортивную борьбу. Юноши состязались в прыжках, в беге, в метаний аркана, в стрельбе из луков. А на горной террасе возвышались конусы чумов, которые уже одним своим видом как бы отбрасывали тебя на столетия в прошлое. И Леону этот прорыв в древность был бесконечно желанным и дорогим. А люди смеялись, упивались своей удалью, ловкостью, неутомимостью — дети природы.
Рассудком Леон понимал, что он идеализирует картину, что благостные ощущения его могут мгновенно исчезнуть, однако в душе хотелось, чтобы все это не покидало его вечно.
Леон отошел от костра к группе юношей, затеявших прыжки через аркан. Двое раскручивали аркан, а третий прыгал через него. Все чаще и чаще бьет аркан о землю, все быстрее подпрыгивает юноша, чувствуя себя в полете. И не зря же, как потом выяснил Леон, этого юношу звали Братом орла. Наконец сдались те, кто раскручивал аркан. Брат орла глубоко передохнул, вытер потное лицо. Какое-то время он напряженно разглядывал Леона словно догадываясь смутно, с кем довелось ему повстречаться не просто случайно на празднике, но и на жизненной тропе. Резко отвернувшись от Леона, он что-то выкрикнул воинственно своим друзьям, и те снова схватились за концы аркана и раскрутили его. И опять полетел, полетел Брат орла, полетел с хищно устремленным на Леона взором; он знал уже, что этот человек прибыл на остров вместе с Геддой.
Леон вернулся к костру, страшно сожалея, что мгновение такого редкого для него душевного равновесия благостного прекраснодушия закончилось. Он присел рядом с матерью на оленью шкуру, ощущая своим плечом ее плечо, и подумал, успокаивая себя: «Хоть это мое родное и неизменное. Я теперь чувствую, что у меня есть мать...»
Оглядевшись вокруг, Леон обратил внимание на человека, которого победил Брат оленя в поединке на арканах.
Дергая за поводок чучело росомахи, странный этот человек что-то доказывал столпившимся вокруг него людям.
— Колдун, — с усмешкой объяснила Сестра горностая сыну.
— Да, Гедда мне говорила. Я пойду посмотрю на него.
Когда Леон подошел к колдуну, тот повелительным жестом приказал людям раздвинуться.
— К вашим услугам бывший доктор философии а ныне колдун Габриэл Фулдал, по-здешнему Брат луны
— Доктор философии?!
— Почему вы так неприлично удивились? — спросил колдун, оскорбившись. — Если и не присвоили мне докторскую степень, то все равно я имел на это заслуженное право.
— Не смею возражать, — ответил Леон, усаживаясь на шкуру оленя.
Таинственно поманив к себе Леона, колдун тихо спросил:
— Знаете ли вы, что человек утонул в таком океане, каким является, казалось бы, бесконечно малый атом? С другой стороны, как только человек одолел земное притяжение, он стал жалкой пылинкой в космосе. Микро и макро поглотили его. Человека больше нет. Над миром в огромный рост поднялась механическая обезьяна-робот. Вам не кажется, что я более чем прав?
— Над этим стоит подумать, — осторожно ответил Леон.
— Там вон... в Азии, — колдун махнул рукой, — есть государство, в котором проводился страшный эксперимент. Отрубали головы или проламывали черепа мотыгами учителям, врачам, артистам, ученым. Выгоняли людей из городов. Опустели дворцы, храмы, опустели просто обыкновенные городские дома. То была попытка создать модель нашего будущего, которое надо искать в прошлом...
— Но ведь это ужасно.
— Согласен, ужасно. — Колдун болезненно поморщился. — Не кажется ли вам, что атомный огонь приемлемей? Тут гибнут все разом, жертва не встречается взглядом со своим палачом.
«Бог ты мой, да не похоже ли это на то, о чем говорит Френк Стайрон? — подумал Леон. — Но тут человек, тронутый безумием. А у Стайрона что? Он так похваляется своей способностью мыслить реалистически! Или зло, какими бы ни были его источники, всегда в конечном счете безумие?»
А колдун между тем продолжал:
— И всеобщая обреченность, как ни странно, всех примиряет. Это, знаете ли, как всеобщее избавление от всеобщего кошмара. И потому я все чаще вспоминаю Шопенгауэра... Спасение возможно только в избавлении от мира, бытие которого оказалось для нас страданием. Как там у него дальше? Надо переменить знаки, признав все существующее ничем, а ничто — всем. Так мы обретаем мир, который выше всякого разума. Надо, как Иов, воспрянуть духом, уверовав в Ничто как в высшее благо. Да здравствует культ Ничто! Да здравствует блаженство нирваны!
Колдун вдруг потряс Леона за плечи. Тот отодвинулся подальше от странного собеседника, смущенно оглядывая жителей стойбища, которые в некотором отдалении от костра тихо о чем-то переговаривались. Но и колдун передвинулся, заглядывая в лицо Леона возбужденно поблескивающими глазами, видимо, радуясь возможности высказаться перед человеком, который его понимает.
— Да, гибель грядет! И люди заглядывают в бездну, к которой пришли сами в своей жажде познания. И многие из них теперь готовы проклясть своих просветителей. Они со страхом и ненавистью обходят стороной университеты и идут, идут в тайные норы магов, ведунов, прорицателей, хиромантов, спиритов. А их, как ни парадоксально, в наш так называемый просвещенный век становится неизмеримо больше, чем во времена средневековья. В Лондоне проходил... форум ведьм. Форум! А в Америке маги, кажется, сколотили свой профсоюз... Святые отцы в панике! Прихожане идут не к богу, а к сатане. И если бы я сейчас явился в любую из столиц мира с моей росомахой, ко мне началось бы паломничество, и я за месяц стал бы миллионером. Но я не хочу никого утешать. Не хочу гасить страх у людей перед всеобщей гибелью. Наоборот, я хочу его возбуждать! Пусть все горит в огне! Пусть выживут всего лишь десятки на таких вот островах. И я, я зачну новое человечество — возвеличу первочеловека.
Леон присвистнул.
— Вы неуважительны ко мне! Вы белый и потому позволяете себе быть хамом. — Заметив подошедшую к костру Гедду, колдун обратился к ней: — Подойди поближе. Посмотри на пришельца. И ты, ты, Брат орла, посмотри на него...
— Да уже рассмотрел, — угрюмо отозвался парень, который сидел в стороне от костра.
— Нет, ты не все увидел, подойди, говорю я тебе! — настаивал колдун. — Слушайте мое прорицание!.. Этот белый или наполовину белый оставит свой след в чреве вот этой девицы, которая тоже по образу жизни своей стала, в сущности, белой. И она родит того, кто окажется ее мучителем и нашим врагом.
— Послушайте, вы! — воскликнул Леон, вскакивая на ноги.
— Нет, это вы, вы послушайте! — Заметив, что Гедда быстро уходит, колдун крикнул ей вслед: — Вернись! Или я заставлю Брата орла, чтобы он приволок тебя за косы!
Брат орла встал, вплотную подошел к Леону, с недоброй усмешкой посмотрел ему в глаза и сказал на языке белых людей:
— Гедда будет моей женой.
— Что ж, я готов хоть сейчас тебя поздравить! — воскликнул Леон и протянул парню руку.
Тот сделал вид, что не заметил дружелюбного жеста, повернулся и медленно побрел вслед за Геддой, низко опустив голову.
А праздник великодушия продолжался. Леон поискал глазами мать и, воспользовавшись тем, что колдун возился со своей росомахой, ушел к другому костру. Вдруг он заметил, что с горной террасы спускается Ялмар Берг. «Мария! — мысленно воскликнул Леон. — Что с Марией?»
Напряженно он всматривался в лицо Ялмара, желал прочесть на нем: не случилось ли какое несчастье?

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
ПУСТЬ МЧИТСЯ ПРОРОК НА ВОЛШЕБНОМ ОЛЕНЕ

Марию увозили в родильный дом вечером тридцать первого декабря. Внешне она была совершенно спокойна и даже сказала шутливо Ялмару:
— Ну что ж, если не для всего человечества, то для нашей семьи я ровно в двенадцать рожу пророка... Так что можешь поднять бокал шампанского и за это...
А вскоре Ялмар вместе со своим другом Оскаром Энгеном ходил под окнами родильного дома и следил за дверью, которую должна была в одно прекрасное мгновение распахнуть с доброй вестью знакомая медсестра Хильда. Таков был с ней уговор.
Дверь не так часто, однако, отворялась, и выходили из нее незнакомые люди. Не появлялась только Хильда. О, как порой, оказывается, необходим человек, который до этого не занимал в твоей душе никакого места! Ну где же, где эта Хильда?! Не у телефона ли задержалась? Ведь скоро наступит Новый год, а ее, конечно же, есть кому поздравлять. Возможно, она уже бежала с доброй вестью, и вдруг телефонный звонок. А на другом конце провода парень, влюбленный в Хильду. Ну хватит, хватит, дружище, ради бога, отпусти Хильду, ведь ей ужо известно то, что должен знать он, Ялмар Берг...
Так вот, словно бы и пошучивая над собой, Ялмар мучился от невыносимого напряжения. Он ждал Хильду как посланца судьбы. А Хильда медлила. И неизвестно, почему она медлила: мало ли что может произойти в этом таинственном доме...
Вот она, та непрошеная мысль, которая таилась где-то глубоко под спудом в сознании Ялмара. У нее даже есть свой облик: что-то похожее на голодного зверька с глазами, в которых мерцает злой огонек. И спасибо Энгену — верному другу — за то, что оказался рядом. Ялмар с благодарностью принял от Оскара серебряную рюмочку, наполненную коньяком. И придумал же приятель необычные проводы старого года под заснеженными елями у родильного дома. А возможно, что вот так они и встретят Новый год...
— А ты отвлекись, отвлекись, Ялмар, — сочувствен по-советовал Оскар. — Ты смотри, какой на небе месяц! Только-только народился. Давай выпьем, Ялмар, за это...
— За Марию, Оскар. Еще раз за Марию... Только бы вот поскорее вышла Хильда!
— Да, да, конечно! Ох уж эта Хильда! — Оскар тоже какое-то время неподвижно смотрел на дверь. — Ну лад-но, успокойся. Все должно идти своим чередом... Ты прав, Ялмар, выпьем за Марию!
Над родильным домом висел удивительно ясный ме-сяц. И вдруг представился он Ялмару таинственной и доброй усмешкой повитухи, склоненной над родильным домом. Ведь в месяце отражается солнце. Само солнце пока скрыто в предновогодней ночи, а между тем оно и есть лик повитухи, готовой принять на вечные солнечные руки новорожденного. В этом космическом образе были много от шутки. Но именно в шуточном искал спасение измученный напряжением Ялмар. Он представлял себе золоторогого Волшебного оленя, который вез солнечную повитуху по звездному Млечному Пути. Что ж, это понятно, это вполне соответствует его предновогодней фантазии. Да, да, соответствует фантазии человека, который давно оседлал Волшебного оленя. Солнечная повитуха, разодетая в звездные одежды, погоняет и погоняет Волшебного оленя и всматривается в родильные дома на Земле. Улыбается повитуха, и в улыбке ее отражается солнце! А Волшебный олень все бежит и бежит, и, куда ни ступит его серебряное копытце, там возникает новая звезда. Вот сейчас повитуха вымоет руки в солнечных лучах и склонится над заветным родильным домом, где лежит Мария. А когда явится на свет новорожденный, солнечная повитуха покажет его всему миру со словами: поздравляю вас, дорогие земляне, в вашем великом семействе прибыло!
Он скоро явится миру — здоровый, нормальный человек. Не богочеловек, не сверхчеловек, не первочеловек, а обыкновенный человек. Что может быть выше этого? Главное, чтобы он был здоров. И если учесть, какие тревоги пережила Мария, вынашивая ребенка, то не об этом ли думает и мудрая солнечная повитуха, склонившаяся над таинственным домом, в которой увиделся Ялмару образ самой природы с ее животворной сутью?
Здоровый ребенок! Здоровый человек как доказательство, что жизнь на Земле неистребима! Вот в чем хочет убедиться все человечество... И тишина разлилась в мире. Тишина великого ожидания. Сейчас, сейчас должен подать самый свой первый голос новорожденный! Громкий голос здорового человека! Ну, Хильда, распахивай дверь, тебя ждет не только Ялмар Берг, а все человечество!
«О, как высоко занесло тебя!» — удивляется самому себе Ялмар. А Оскар все говорит и говорит, время от времени наполняя серебряные рюмочки коньяком. Постой, о чем же он говорит?..
— Ты знаешь, Ялмар, была у меня однажды странная ночь летом на рыбалке. В небе висел точно такой же месяц. И вдруг я увидел косяк журавлей, вернее, я сначала их услышал. Плыл косяк прямо под месяцем. Курлыкали журавли, и месяц словно резанул меня под самое сердце. Тоской резанул, тоской, которую я чувствовал в курлыканье птиц...
— Да, да, знакомое чувство...
— Ты отвлекись, отвлекись, Ялмар! Послушай меня дальше. Я смотрел на месяц и уже больше душой, чем взглядом, угадывал журавлиный косяк. Таяли журавли в лунном мареве и точно звали меня, совесть будили мою...
— Знакомое, очень знакомое чувство, Оскар! — уже явно захваченный настроением друга, повторил Ялмар.
— Послушай, что было дальше. Перед этим весь мир облетело сообщение, как неусыпные стражи неба одной великой державы приняли за вражескую эскадрилью бомбардировщиков вот такой же косяк журавлей. И я слушал, как кричали в небе журавли, и мне, понимаешь ли, чудился укор в их криках, укор и величайшее недоумение. Мне казалось, что они вдруг стали способны общаться друг с другом как разумные существа, дескать, слушайте, слушайте, какая нелепость, нас, кажется, приняли за носителей смерти... А я смотрел в небо и представлял себе парней в погонах, которые с бледными лицами уткнулись в экраны локаторов, готовые нажать на кнопку тревоги. Все дальше уплывали журавли, а я видел тех парней у локаторов и думал, что вот в эту минуту, когда жизнь на земле уже, возможно, висит на волоске, женщины рожают детишек и смерть как бы выходит на страшный поединок с самой жизнью...
— Положим, про это ты тогда не думал.
— Ну и что ж, Ялмар! На вот выпей за журавлей. Отвлекись, Ялмар. Я тогда действительно об этом не думал. Но зато я об этом думаю сейчас. Смотрю на этот месяц, на окна этого волшебного дома и думаю о тех журавлях, о тех парнях у локаторов. А у них ведь тоже, наверно, были невесты, жены, и кто-то из них, возможно, ждал ребенка. А перед рождеством они с детишками наряжали елки, веселые и по-своему, вероятно, добрые, одним словом, обыкновенные люди. Но вот они приняли журавлей за носителей смерти...

И представилось Ялмару Бергу...

Было тихо в мире. Солнечная женщина остановила Волшебного оленя, вымыла в солнечных лучах руки и склонилась над Землей. А здесь были тысячи и тысячи рожениц. И для каждой из них она, сердечная и мудрая, находила нужное слово, готовила к подвигу, которым и является рождение человека.
А в небе летели журавли. И говорили журавли друг другу:
— Солнечная женщина вымыла в золотых лучах руки, значит, роженицы могут быть спокойны, потому что солнце — творец жизни. В этом мы убеждаемся всякий раз, когда вылупливаются из яиц и наши птенцы.
А внизу, на земле, люди в военной форме напряженно смотрели на экраны самых совершенных локаторов, и на лице у каждого все явственной проступал страх. Между тем это были обыкновенные люди, они только что шутили и смеялись, один из них насвистывал что-то очень веселое, хотя взгляд его был, как всегда, внимательным и очень уверенным. И вдруг все изменилось.
А журавли летели и тихо переговаривались между собой, удивленные тишиной, нависшей над миром.
— Слушайте, слушайте, какое несчастье! Нас, кажется, приняли за эскадрилью бомбардировщиков, — сказал: вожак журавлиной стаи. — Но ведь люди гордятся, что они изобрели очки, а за очками микроскопы и.телескопы, затем и локаторы. Люди гордятся, что они сделали видимым даже то, что находится под землей и в пучине океанов, а также в непостижимой звездной глубине. Так почему же люди не разглядели обыкновенных журавлей?..
Солнечная женщина смотрела на рожениц, вслушиваясь в голоса журавлей, и жутко ей было от мысли, что в то самое время, когда она начнет принимать одного за другим новорожденных, на землю обрушатся бомбы и заряды ракет.
И журавли волновались. Теперь уже все журавли волновались:
— Слушайте, слушайте, какая нелепость, на рожениц могут обрушиться бомбы, как и на гнезда наши, где должны проклюнуться птенцы. Жизнь и смерть вышли на страшный поединок, на какой они не выходили еще никогда...
Солнечная женщина участливо склонилась над роженицами и спросила с таинственной доверительностью:
— Вы слышали, о чем говорят журавли? Они удивляются людскому безрассудству. И это должны понять и запомнить ваши дети, которых я сейчас приму в солнечные руки. Вот они-то не будут безрассудными. Они будут знать и всегда помнить, что человек не только земное, но и великое космическое существо!
А журавли удивлялись все больше и больше:
— Слушайте, слушайте, какая нелепость. Ведь люди, которые сидят у локаторов, обладают невиданной мощью, однако чувствуют себя так неуверенно, как не чувствовало ни одно поколение их предков, далеких и близких. Между тем эти люди гордятся, что имеют острое зрение исторической памяти. И они действительно могут привести сколько угодно примеров из прошлого, когда страх устрашающих оборачивался безумием, когда люди, устрашая других, сами теряли рассудок.
И снова заговорила солнечная женщина, обращаясь к роженицам:
— Страх устрашающих оборачивается безумием — пусть и это запомнят ваши дети...

А журавли кричали, все журавли, какие есть на свете?
— Слушайте, слушайте, что же случилось? Ведь люди гордятся, что у них развито внутреннее зрение светлого духа, способное проникнуть в сердца себе подобных, чтобы находить там надежную опору для собственного благоразумия и для веры в добро. Так что же случилось с теми людьми, которые со смертельно бледными лицами смотрят на экраны локаторов? Почему, кроме страха, проступает на лицах у них еще и жестокость? Ведь они же нормальные люди, которые умеют и шутить и смеяться, тоскуют по женам и любят детей. Так что же с ними случилось? Неужели никто другой не смог пробиться в сознание этих людей, кроме тех, кому было угодно вскармливать в них беса ненависти? Наущая ненавидеть и устрашать других, они посеяли бессердечие и страх в собственном стане...
— И это пусть запомнят ваши дети, — с той же доверительностью и печалью наставляла рожениц солнечная повитуха.
Журавли волновались, как бы чувствуя себя виноватыми в том, что стая их сородичей напугала людей у локаторов.
— Слушайте, слушайте, какое несчастье! В страхе и ненависти человек может погубить всякую жизнь на земле. Но не ему ли с его разумом и душою дано отвечать за неповторимое чудо — за жизнь?! Не он ли, единственный из всех живых существ на свете, постиг жуткую тайну смерти, и,, мечтая о бессмертии, не он ли испокон веков сочиняет легенды, допустим, о Волшебном олене, способном нести на рогах солнце вечной жизни? Разве не он, человек, мечтая о бессмертии, столько создал нетленных героев, запечатленных в книгах, на полотнах художников, в музыке, героев, так беззаветно защищающих жизнь? Разве не он, человек, так удивительно преуспел во врачевании самых тяжких болезней, не он ли утвердил своды законов в защиту каждой отдельной жизни? Да, именно он. Между тем он стал творцом самой губительной силы, способной сорок раз уничтожить всю жизнь на Земле. Так почему, почему все это случилось? Не потому ли, что у какой-то части людей разум затмили алчность, жестокость, своекорыстие, гордыня, властолюбие? Выходит, что люди в проявлении своей разумной силы далеко не одинаковы? Одни идут от добра, другие от зла? Выходит, есть люди и люди?
И сказала солнечная женщина:
— Да, есть люди и люди. Есть такие из них, кто, в сущности, изменил в себе человеческому, изменил истинному человеку. Пусть ваши дети и это поймут. И не только поймут, но и восстанут против тех, кто изменил человеку. Когда они распечатают заветную дверь двадцать первого века, каждому из них исполнится по двадцать лет. Так пусть же они станут совестью, честью, самой сутью нового века, и пусть планету Земля сделают снова колыбелью жизни и только жизни. И пусть больше никому не позволят превращать ее в огромную бомбу. Я буду качать и качать святую колыбель — голубую планету, я буду принимать на солнечные руки все новых и новых детей... Но для этого необходимо, чтобы там, у локаторов, одумались люди, чтобы страх перестал застилать им глаза...
А там, у локаторов, люди все-таки дали сигнал тревоги. И устремились ракеты на перехват не вражеских бомбардировщиков, нет, а всего лишь призрачной тени, порожденной страхом. И взмыли в небо самолеты для атаки на вражеские объекты. И каждый такой объект записан в электронной памяти летящих самолетов. Но не знает электронная память, как матери и дети рыдают, когда рвутся бомбы. И никаких угрызений совести электронная память в себе не хранит.
Летят самолеты. И это уже действительно самолеты, а не безобидные журавли. И видят их люди у таких же локаторов той, второй стороны. И у них тоже есть жены и дети. И до чего же им трудно выдержать, чтобы раньше времени не дать тревогу! И это мгновения, всего лишь мгновения, в которые, возможно, решается, быть или не быть жизни на Земле...
Гудят самолеты. И летучие мыши трепещут перепончатыми крыльями, чуя недоброе, и скорпионы в пустынях глубже в песок зарываются, и дельфины, загадочные дельфины переворачиваются вверх животами, словно бы подпирают спинами сам земной шар, спасая его. Дельфины тоже стали Хранителями. Мгновения, мгновения остаются до роковой черты. Но вдруг поступила в электронную память самолетов команда: повернуть назад. А это значит, благоразумие на сей раз все-таки победило. И закричали журавли от радости. И заплакали роженицы на всех континентах не только от боли, но и от радости. И затем случилось самое главное — подали голоса новорожденные. О, какой это разноголосый хор! И все качала и качала солнечная женщина, мудрая, как сама вечность, повитуха голубую планету Земля — колыбель неистребимой жизни.
Ялмар очнулся от голоса Оскара:
— Посмотри, Ялмар, — показывал он на одно из окон родильного дома. — У них светится елка! Давай за рождественскую елку, Ялмар! И сейчас... сейчас, вот увидишь, выйдет Хильда и скажет...
И Хильда действительно вышла. Нет, она не просто вышла, она стремительно выбежала, бросились к Ялмару и поцеловала его.
— Поздравляю! — закричала Хильда, захлебываясь от морозного воздуха. — У вас сын, сын! О, если бы видели вы, какой у вас здоровый сынище!
— Ну а Мария?.. Как Мария?!
— Мария ваша молодец! И ребенок здоров! Он так заорал, что мы все захохотали и признали все, как один, что новорожденный поздравил нас с наступлением Нового года! Да вы гляньте, гляньте на часы!
На часах было начало первого.
— О Хильда, Хильда! Гонец доброй вести, Хильда, — бормотал Ялмар, протягивая серебряную рюмочку медицинской сестре. — За сына, Хильда, за Марию, за тебя, гонец доброй вести.
Хильда в притворном ужасе воскликнула:
— Вы с ума сошли! Я же на дежурство! — И, точно, боясь, что не одолеет искушения, побежала прочь. У двери приостановилась, помахала рукой, послала воздушный поцелуй и была такова.
Ялмар поднял руки и пошел медведем на Оскара. И схватились друзья, и начали бороться. Ялмар но выдержал, упал, обессиленный, в снег.
— О, если бы ты знал, Оскар, если бы ты знал...
А заснеженный Оскар без шапки сидел в сугробе, шумно дышал и утолял жажду снегом.
— Ну а теперь идем к моему папаше, — вдруг объявил он. — Идем, Ялмар! Уж если и есть человек, который...
— Да, да! — не дал договорить Ялмар. — Идем к Юну Энгену. Это единственное место, где я, возможно, хоть немного приду в себя...
Пошел седьмой месяц после того, как у Бергов родился сын, которого они назвали Освальдом. Он уже пытался вставать на ноги, этот малыш с голубыми глазенками, доверчиво взирающими на мир.
Когда Ялмар собрался лететь на остров, Мария высоко подняла малыша и сказала:
— Полетим и мы с тобой...
Ялмар взглянул на нее недоуменно, Мария засмеялась.
— Я шучу, конечно, Ялмар. Освальд слишком мал для подобных путешествий. Но ты будешь думать о нас и навеешь нам сны о Волшебном олене.
— О, тут уж я постараюсь...
— Постарайся, дорогой Ялмар. И пусть мчится пророк на Волшебном олене, как это умеет делать его отец, — нараспев, словно читая стихи, проговорила Мария.
Как она любила называть сынишку пророком! В шутку, конечно, если сын ее и пророк, то в том смысле, что своим появлением на свет он как бы заявил всему миру: я здоров, а это. значит, что жизнь торжествует.
Да, самое сложное уже позади. Но с каким волнением наблюдала Мария за ребенком! Малыш улыбается. Он уже знает родителей. Он, слава богу, прекрасно спит, удивительно спокойный ребенок. У него отменный аппетит.
Конечно, бывает, что впоследствии выясняется: ребенок не владеет речью, он все еще не решается сделать свой первый шаг, хотя ему давно пора ходить. Мало ли что впоследствии выясняется. И прежняя тревога нет-нет, да и кольнет сердце Марии. Но Освальд, удивительный малыш, больше чем кто-либо другой прогонял ее тревогу. Пророк улыбался, Пророк тянулся к ее груди, Пророк ловил ручонками солнечный лучик. Он всем своим видом как бы пророчил: все будет нормально, все пойдет своим чередом, ты, конечно, со мной намучаешься, как это случается с каждой матерью, но ты будешь, будешь счастливой...
И вот впервые Освальд провожает отца в далекий путь. Он еще не знает, что это такое. Но придет время, и он сам отправится на остров Волшебного оленя... Это будет, обязательно будет!..

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
ВЕДЬ ТЫ ЖЕ НЕ ЗОМБИ, ЛЕОН

Появление Ялмара Берга на острове вызвало сложное чувство в душе Леона. Еще до того, как Ялмар протянул ему руку, он спросил в упор, почти исступленно:
— Что с Марией?
Ялмар не придал особого значения странному тону Леона, спокойно ответил, как если бы перед ним был человек, испытывающий к его жене всего лишь дружеское расположение:
— Слава богу, Мария чувствует себя прекрасно. Вам, наверное, известно: у нас родился сын.
— Поздравляю, — уже не столь напряженно проговорил Леон, — я знаю об этом и даже имел случай поздравить Марию.
— Мы, кажется, не успели поздороваться...
На приветствие Ялмара Леон ответил рукопожатием крепким и долгим. Как ни странно, он не испытывал к нему вражды. Мало того, Леону представлялось, что Ялмар стал едва ли не его спасителем. Свои чувства к Марии Леон сам определял как ненастье, в котором закружился и потерял себя безнадежно. Однако насколько было бы ему труднее, если бы он видел в своем сопернике недостойного человека! А Ялмара Берга Леон невольно уважал и даже утешал себя мыслью, что оказался способным в столь сложном для себя положении на непредвзятое мнение.
— Нам надо бы поговорить о мистере Стайроне, .— сказал Ялмар несколько рассеянно, глядя куда-то вдаль поверх головы Леона.
— У меня, нет настроения говорить об этом господине, — сухо ответил Леон. — Однако я советовал бы вам поостеречься его. И особенно я это советовал бы Марии. Кстати, если вам нетрудно, вы можете обращаться ко мне на «ты»...
— Скорее наоборот. — Ялмар присел на нарту рядом с Леоном. — Представь себе, Леон, я хотел дать тебе точно такой же совет. Ведь ты, насколько я понял из слов Марии, тоже ушел от Стайрона...
— Это не то слово. Я сбежал! — вдруг с ожесточением воскликнул Леон.
И, точно бы застеснявшись своей взвинченности, заставил себя успокоиться. Прикурив от трубки Ялмара сигарету, он показал на колдуна, который, похоже, дремал у костра рядом с чучелом росомахи.
— Я сегодня имел честь беседовать с этим странным человеком. Вы, вероятно, его хорошо знаете. Что вы думаете о нем?
— Он, конечно, параноик, — угрюмо нахохлившись, сказал Ялмар. — У него навязчивая идея так называемого первочеловека, который начнется, как он говорит, после очистительного ядерного огня...
— Вот, вот, меня это и удивило! Я слушал его и думал о мистере Стайроне. Ведь Стайрон, в сущности, тоже параноик, только куда пострашнее Фулдала. Это две стороны одной и той же медали. Там сверхчеловек должен утвердить себя после атомного апокалипсиса, а тут первочеловек...
Ялмар долго молчал, с каким-то болезненным чувством наблюдая за неподвижно застывшим колдуном, и только после этого согласился с Леоном:
— Они, конечно, похожи в своей паранойе. С той лишь существенной разницей, что Стайрон — причина атомного безумия, а Фулдал — следствие. И еще разница: Стайрон действует с дьявольской энергией, а этот, хоть и из очень безобидный, однако отшельник с болезненной созерцательностью.
Увидев, как мать у одного из костров бросала куски мяса в кипящий котел, Леон облокотился на колени и, стиснув ладонями голову, застонал.
— Скажите, Ялмар, ну что, что мне делать?! Вы посмотрите на мою мать, в кого она превратилась? А ведь была, поверьте, была она... — Леон не договорил.
Ялмар не знал, что ответить этому юноше, отчаяние которого было нетрудно понять. Наконец промолвил но очень уверенно:
— Тебе еще надо разобраться: не здесь ли и оказалось ее спасение...
— Какое, к черту, спасение? Я сегодня пережил всего лишь краткий миг странного умиления от мысли, что меня обстоятельства швырнули на много веков назад.. Но это был миг, после которого, как после тяжелого похмелья, стало еще тяжелее. Во-первых, и здесь присутствует двадцатый век, а во-вторых... Впрочем, я о другом... Это мне, мне надо спасти мать!.. Увезти ее отсюда, что ли? Но куда я ее увезу? В прежний дом, к моему отцу? Так она там повесится, если даже отец пустит ее в свой дом.
— Я хочу напомнить, Леон, что существует такой человек, как Брат оленя. Ты должен понять, что это за человек...
— Да, да, конечно, — словно спохватившись, что невольно выявил свою душевную глухоту, сказал Леон. — Хотя мне трудно при виде этих чумов предположить, что здесь возможно хотя бы подобие каких-то высоких чувств. Боюсь, эти тонкие покрышки чумов окажутся бетонной стеной, за которой я не смогу ни черта разглядеть...
— Э, нет, Леон, нет, не торопись с выводами, — в голосе Ялмара просквозило непроизвольное отчуждение.
Леон почувствовал это, низко опустил голову.
— Я в тупике, Ялмар, — словно оправдываясь, тихо сказал он. — Я не знаю, как жить дальше. Не могу же я как Фулдал, существовать на этом острове отшельником.
По-дружески положив руку на плечо Леона, Ялмар попытался заглянуть ему в лицо. Он боялся, что юноше не понравится его жест, но тот как-то обмяк, видимо, очень нуждался именно в том, чтобы почувствовать чью-то дружескую руку. И тогда Ялмар сказал:
— Мне трудно что-либо советовать. Но я убежден — тебе станет легче после того, как ты сделаешь здесь кое-какие открытия.
— Что вы имеете в виду?
— Это непросто объяснить, Леон. Я сотни раз бывал на этом острове. Отец воспитывал меня, как дикого оленя, на воле. Я рос здесь. И теперь меня порой тянет сюда, будто перелетную птицу. Я научился отсюда смотреть на мир как бы со стороны, так легче различать самое крупнее и главное. Поверь, это не позиция стороннего наблюдателя, это скорее для меня какая-то очень важная исходная точка, если к тому же еще учесть и мое глубокое уважение к здешним людям. А они достойны глубочайшего уважения. Попробуй проникнуться подобным чувством, сделай паузу, что ли, попробуй осмотреться.
— А потом что?
— Потом мы будем с тобой бороться...
— С кем и за что?
— Ну, если угоден символ — со Стайроном, Он зажигает бикфордов шнур, подведенный к земному шару, как к бомбе. А мы должны тот шнур вырывать и гасить, даже если придется больно обжигать руки. И это не просто громкие слова, Леон. Конечно, Стайрону хотелось бы иметь дело с послушными зомби. Но ведь ты же не зомби, Леон. Ты же не случайно взбунтовался.
— Да, он очень надеется на зомби. Не в полном смысле, конечно. Идеальный зомби — это у него впереди. А сейчас он надеется на тех, кто по воле его провозгласил как жизненный принцип: деньги любым способом для наслаждений и потому да здравствует грубая, дикая сила, все остальное — к черту! Ну чем не зомби! Такой способен на все.
— Возьми мою визитную карточку, Леон. У нас в стране много прекрасных людей, среди них у меня есть очень сильные друзья. И если тебе потребуется, кроме всего прочего, защита...
— Да, да, потребуется, — как-то слишком поспешно ответил Леон, — определенно потребуется. Спасибо, Ялмар, за мужской разговор...
— Я хочу есть! — громко воскликнул колдун у костра. — Чистая водица, где ты? Я хочу, чтобы именно ты накормила меня... — И, словно удивившись, что ему никто не ответил, медленно, с неприкаянным видом побрел от костра, остановился перед Ялмаром и Леоном. — Я будто сквозь сон слышал ваши голоса. Кое-что понял. Я хотел бы объясниться. И прежде всего с вами, господин Берг!
— Почему так официально? — добродушно спросил Ялмар.
— Я сидел у костра и спал, но в то же время все слышал. Это способность гениальных людей. Сон у меня перемежался с воображаемым спором...
— И с кем на сей раз вы вступили в дискуссию? — вежливо поинтересовался Ялмар.
— С генералом!
— О, это любопытно.
— Представьте себе, не то приснился мне генерал, не то привиделся. Я подошел к нему, и сказал: известно ли вам, господин генерал, что вы пленник парадоксов сегодняшнего века? А он глаза выпучил и не поймет, к чему я клоню...
— Ну и к чему же вы клонили, господин Фулдал?
— Я сказал ему: вот вам парадокс первый. Известно ли вам, что ваши шансы на победу обратно пропорциональны огневой мощи ваших армий, ибо сейчас действует странный закон — чем сильнее, тем слабее?.. Парадокс второй. Если вы придерживаетесь стратегической концепции нападения, а не обороны, вы, конечно, можете стать победителем, но потерпите такое же сокрушительное поражение, какое нанесете побежденному. Парадокс в том, что между тем и другим больше не существует разницы... И третий парадокс. Чем больше вы уповаете на мощь так называемой самозащиты, тем больше у вас шансов на самоуничтожение... А чего стоит, господин генерал, такой парадокс? Чтобы, допустим, спасти Европу, ее необходимо, по вашему стратегическому мышлению, уничтожить, другого не дано...
Ялмар переглянулся с Леоном: вот, мол, тебе и сумасшедший, и подумал: «Или истина в том, что очевидные эти вещи понятны теперь и безумному?»
— А еще я сказал генералу, — продолжал Фулдал, явно польщенный тем, что Ялмар и Леон столь многозначительно переглянулись. — Чтобы не зря вам носить генеральскую фуражку с таким пышным, как индюк, орлом, вы должны нажать на ту самую страшную кнопку... Я знаю, вы придаете огромное значение машинному мышлению ваших компьютеров, однако послушайте и колдуна, господин генерал...
Глядя на Фулдала, Ялмар говорил себе: «Ведь существуют генералы, которым снится, как говорит этот сумасшедший, именно та самая страшная кнопка».
А Фулдал с нетерпеливой требовательностью похлопал Ялмара по плечу и скорее приказал, чем попросил:
— Вы не уезжайте с острова, пока я не напишу послание генералу. Возможно, что я сейчас и сочиню, только бы утолить голод. — Колдун оглядел людей у костра и крикнул: — Где Чистая водица? Ей пора привыкать к тому, что я ее повелитель...
«Генерал и колдун. Мотив для памфлета? — с усмешкой подумал Ялмар. — Возможно. Пусть будет так. И вот что получается, если вспомнить о Волшебном олене...»

Возможна ударная волна против безумия

Мчится олень, остужая голову на ветру. И глаза его туманятся от мучительной боли. А росомаха гонит и гонит его на костер.
У жертвенного костра похоронное ложе. На этот раз лежит на нем генерал. Стоят на коленях обреченныеженщины, и среди них девочка, совсем еще ребенок, Чистая водица. И затрубил Волшебный олень, пытаясь понять: кто же тут должен быть жрецом? Пощадит ли он Чистую водицу?
К изумлению Волшебного оленя, на этот раз жрецом оказался Брат луны — колдун. Странно он вел себя у жертвенного костра. Посмотрел Волшебному оленю в глаза и сказал:
— А ведь я мечтал посадить на тебя росомаху и срастить вас в единое целое.
Печально покачав головой, жрец подошел к похоронному ложу и скорее враждебно, чем скорбно, всмотрелся в покойника. Погрозив ему пальцем, словно живому, жрец медленно приблизился к Чистой водице и промолвил с тяжким вздохом:
— Покойный требует, чтобы именно ты последовала за ним в страну печального вечера. Но как я исполню его повеление, если ты должна стать матерью нового рода человеческого? Я спасу тебя, Чистая водица. Я твой покровитель...
И снова подошел жрец к покойному генералу, брезгливо морщась, пошлепал ладонью по его дряблым, холодным щекам.
— Очнитесь, господин генерал! Смотрите, перед вашими глазами главная кнопка. Нажмите на кнопку, господин генерал. Уже пора! Мир созрел для светопреставления...
Генерал с трудом открыл глаза, скосил их в сторону костра и глухо сказал:
— Но как же так? Олень еще жив, и девочка жива. Ты что же, надуть меня хочешь, мошенник?
Оскорбленно вскинув голову, Брат луны с трудом осилил обиду, снова склонился над покойником:
— Вернемся к главному, господин генерал. Цивилизованные люди давно живут по странному закону. Убил одного, тебя будут судить. Убил тысячи, миллионы, ты будешь героем. И никогда этот закон еще не имел такой силы, как сегодня. Убивайте миллионы себе подобных, а олененка и девочку оставьте мне...
— Постой, постой, ты что морочишь мне голову? — Генерал капризно надулся. — И почему какой-то дикарь представлен жрецом на моих похоронах? Разве не нашлось человека достойнее?.. Иди и убей оленя!
Жрец изменился в лице, но подошел к оленю и вынул нож.
И закричала Чистая водица. Так закричала, что ветревожилось все сущее на земле. Заволновались люди. «Что, что случилось?» — спрашивали они друг у друга. «Кажется, должен погибнуть олень», — сказал один из них, заметно успокаиваясь. «А-а-а, всего-навсего олень», — зевнул кто-то другой, намереваясь войти в свой дом и снова улечься в постель. Но его схватила за руку девочка, удивительно похожая на Чистую водицу: «Отец, очнись! — закричала она. — Очнись! Надо спасти оленя!» _ «Ну вот еще, вечно у тебя какие-то фантазии. Олень есть олень, и если его надо кому-то убить — это не наше дело. Успокойся, пойдем спать». — «Нельзя спать! — закричала девочка, удивительно похожая на Чистую водицу. — Трубит олень! Он хочет нас остеречь! Он чувствует беду! Он страдает, потому что не может заговорить человеческим голосом. У него болит голова, и он может сойти с ума». Отец присел перед дочерью на корточки, встревоженно разглядывал ее лицо. «Однако какие странные у тебя мысли. Будто и детские и совсем не детские... — Он приложил руку ко лбу дочери. — У тебя, кажется, жар. Пойдем в дом». Но дочь вырвалась из рук отца.
Вот и у костра уже очутилась эта девочка и слилась с Чистой водицей, будто и там, далеко-далеко, где люди так равнодушно приняли весть о возможной гибели оленя, была тоже она.
Жрец снова подошел к покойнику, так и не ударив ножом оленя.
— Господин генерал, ни один покойник до вас не был удостоен чести наблюдать на своих похоронах такое щедрое жертвоприношение. Зачем вам какой-то олень? Зачем несчастная девочка? Ведь само человечество подошло к костру на закланье...
— Неужели все человечество? — обеспокоился генерал. — Впрочем, черт с ним, с человечеством. Но две трети моего народа должно остаться в живых. Так подсчитали компьютеры...
— Ваши компьютеры глупы, господин генерал! Они не способны ответить на главный для совести вашей вопрос: кто вы — убийца или самоубийца?
— Ну кто же я, по-вашему?
— Мое мышление человека, проклявшего цивилизацию, дает вам шанс на нравственное оправдание, если вы нажмете на кнопку. Впрочем, кроме меня, вас некому будет оправдывать. Погибнут все: и палач, и жертва, и еудья, и подсудимый. А вместе с ними погибнет всякое понятие о преступлении, о вине и наказании... Да и не хочу я вас оправдывать. Я вас ненавижу и потому проклинаю, хотя и заключаю с вами свой дьявольский союз...
— Что ты тут мне читаешь какие-то проповеди, да еще с проклятиями! — уже выходил из себя генерал. — Я знаю одно: чем больше убито врагов, тем больше у генерала орденов за доблесть. Ну, так при чем здесь совесть и зачем, мне твое нравственное оправдание?
— Значит, и дети и старики входят в число ваших врагов. Логика механической обезьяны, — жрец с тоской посмотрел в сторону костра, потом перевел взгляд на летящего ворона. — А знаете, господин генерал, ведь я колдун и мог бы вам погадать на требухе убитого ворона...
Генерал от любопытства голову приподнял, в глазах его проснулась жизнь.
— О, это весьма интересно! Мне хотелось бы знать, как пойдут дела моей фирмы в руках сына?
— Но не лучше ли обратиться к компьютеру?
— К черту компьютер! Давай гадай, колдун, на требухе ворона...
Жрец засмеялся и опять погрозил генералу пальцем. И тот задохнулся от гнева.
— Ты, кажется, надо мной издеваешься, жалкий индеец?
— Я бы с удовольствием снял с вас скальп, господин генерал, коль скоро вы назвали меня индейцем. Но вы еще нужны мне. Как ни странно, мы союзники. Я все-таки надеюсь, что вы нажмете на кнопку. Уйдете в небытие все вместе с вашими компьютерами! Вы все превратились в роботов — современных обезьян, которые вызывают не только болезненное чувство стыда, но - и ужаса. Обезьяна должна уйти, уступив место первочеловек у. Вот мое пророчество.
— Это ты пророк? — Генерал засмеялся, даже попридержал руками колышущееся брюшко. — По-моему, ты просто безумный...
По лицу жреца пробежала судорога и до неузнаваемости исказила его. Он вдруг потряс генерала за плечи и закричал:

— Если верно, что миром нынче правит безумие, то нажмите на кнопку, господин генерал! На кнопку! На кнопку! На кнопку! Еще немного, и вы проиграете... Возможна огромной силы ударная волна против безумия, И ее не учесть и не высчитать никакими компьютерами!..
Генерал побледнел, насколько это было возможно для покойника, и вскинул руку с хищно вытянутым пальцем, устремленным к сигнальной кнопке: ведь мертвое не всегда неподвижно...
Но вспыхнул ослепительный луч, который можно было назвать солнечным лучом Хранителя, и сигнальная кнопка погасла. А генерал нажимал на кнопку и кричал: «Огонь! Огонь! Почему нет огня?» И наконец, обессилев, уронил руку и, похоже, умер во второй раз...
Волшебный олень медленно поднял голову. Казалось, в ней была тяжесть всей планеты Земля. Но вот почудилось ему, что к его лбу прикоснулись руки Чистой водицы. Легко стало оленю, удивительно легко, - и он опять превратился в белого олененка...
Ялмар достал блокнот и опять услышал над собою голос колдуна:
— Сейчас и я буду писать. Вы должны срочно, слышите, срочно доставить мое послание генералу.
— Да, да, срочно, — машинально ответил колдуну Ялмар и записал в блокноте: «Возможна ударная волна против безумия». И подумал: «Пусть будет заглавием».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
В ТЕБЕ МОЕ СПАСЕНИЕ

Вышло так, что Леон очень быстро сдружился с Чистой водицей. Это был еще один человек, кроме матери, которому он охотно позволял нарушать свое одиночество.
— Ты почему будто спишь с открытыми глазами? —
однажды спросила девочка, когда они подошли к озеру.
«А ведь верно, похоже, живу, как во сне», — подумал Леон и спросил, в свою очередь:
— Откуда ты знаешь так хорошо язык белых людей?
— Гедда научила. И еще Ялмар. Я люблю ходить по тундре с Ялмаром так же, как с тобой. Прошлым летом он сказал, что там, далеко-далеко, живет человечество... Ты оттуда. Скажи, видел ли ты человечество?
Леон долго смотрел в необычайно серьезное лицо девочки, удивляясь странному вопросу.
— Как тебе сказать, видел, конечно. — Какое оно?
— Это много, очень много разных людей.
Чистая водица разочарованно отвернулась, махнув рукой.
— Такое я уже слышала. Мне кажется, что это не верно.
Выбрав сухой пригорок, Леон присел.
— Неверно? А ну подойди ко мне, поясни, почему неверно.
— Человечество — это такой большой человек. Он ходит по свету, как ты ходишь по тундре. У него большие-большие глаза, как у тебя. И полные слез. Он идет по свету и ничего не видит...
— Ты меня удивляешь...
— Я всех удивляю, только не пойму почему.
— Отчего же человечество плачет?
— Ему страшно. Ялмар сказал, что великан заблудился, как ты. Я думаю, что и ты человечество. Мне даже кажется, что ты плачешь...
Леон порывисто обнял Чистую водицу, чувствуя, что ему действительно хочется плакать.
— Ты ходишь один, ты заблудился, и я бегу за то
бой, потому что хочу тебя спасти...
Леон заплакал. Чистая водица ничуть не удивилась, она гладила его по голове и успокаивала:
— Ничего, ничего, поплачь немного. Я никому не скажу. Мужчине плакать нельзя, даже если кто-нибудь умер. Если Брат орла узнает, что ты плакал, он будет над тобой смеяться.
— Да, да, конечно, это смешно. Это просто нелепо. Иди поговори с птицами. Я побуду один...
— С оленями можно? Вон Сын бежит и его подруга...
Смех Чистой водицы, хорканье оленят, крик птиц постепенно успокоили Леона, Похоже, что он смог на минуту отрешиться от всего тягостного, и ему показалось, что через этот заполярный остров проходит туго натянутая струна самой вечности. Звучит струна, и остров плывет в океане. А сам он частица этого острова. И не столько зрением воспринимал он этих оленей, эту удивительную девочку, для которой оленята как бы очеловеченные сверстники ее, а слухом, именно слухом, как звучание вечной струны.
И вдруг закричала Чайка. Господи, зачем прозвучал этот голос суетного, когда он слышал струну вечности? И ветер ударил, холодный ветер, несший промозглую сырость кочующих в море туманов. И оленята насторожились, тревожно втягивая воздух чуткими носами, и девочка с недетской серьезностью смотрела в сторону моря, подставляя лицо порывам ветра. Какое удивительное лицо! В нем, кажется, отразилось все, чем богато ее племя: бесстрашие перед стихией, умение стерпеть невзгоду, озабоченность судьбою оленьего стада, судьбою охотничьего промысла, философская уверенность, что за возможной бурей наступит пора спокойствия, пора равновесия как в природе, так и в душе.
Из-за снежных вершин гор наползали тяжелые тучи. Было что-то неумолимое в их движении, будто они, долго блуждая в просторах Ледовитого океана, упорно искали именно этот остров, который посмел жить своим особым миром. Тучи разрядились тяжелым мокрым снегом — пусть станет остров белым, как льдина.
Придерживая на голове летний малахай, Леон поворачивался то в одну, то в другую сторону, удивляясь тому, что так мгновенно сменилась погода: ведь только что было удивительно тихо вокруг. Чистая водица прильнула к нему и сказала с веселой улыбкой:
— Ты не бойся! Это просто наступает зима.
— Зима? Вот так сразу?
— Пойдем в стойбище. Гедда тебя ждет не дождется...
— Гедда? Почему ты так думаешь?
— Нагнись ко мне, — потребовала Чистая водица, дотягиваясь до уха Леона. — Когда Гедда смотрит на тебя, она вся становится только глазами...
— Странно. Очень странно...
— Пойдем домой. Ты хоть помнишь, в какой стороне стойбище?
— Вон там, — показал Леон не очень уверенно.
Чистая водица засмеялась, захлебываясь ветром.
— Эх ты! Показал в обратную сторону... Побежали, а то скоро будет пурга.
Зима действительно наступила сразу. Куда ни глянь, снега ж снега, залитые лунным светом. Солнце напоминало о себе всего лишь сумрачной зарей. Леон часто смотрел туда, где находилась Большая земля, и мысленно видел город, мерцающий вечерними огнями. Поднимались в небо высокие дома, светились окна. И за одним из таких окон смутно представлялась Мария. Тепло там, светло и необычайно уютно возле нее. Словно во сне видел он, как Мария плавно вскидывала руки, поправляла прическу. А рядом с ней Ялмар. Одна, без Ялмара, Мария для Леона уже не существовала. «Пойди ты к черту! — мысленно прогонял Леон Ялмара. — Ты слишком самоуверенный и самовлюбленный! Я не знаю, что хорошего нашла в тебе Мария». Леон изнурял себя в воображаемых наскоках на Ялмара, испытывая унижение от мысли, что выглядит жалким перед самим собою, пытался вернуться к здравому мнению о сопернике. Но это изнуряло еще больше.
А тут к тому же неотступно стояли перед Леоном глаза Марии — и добрые, и строгие, и участливые, и упрекающие. Так чего же в них больше? Однако Леон боялся увидеть в глазах Марии то, что было в них меньше всего заметно, — глубоко запрятанную досаду: видимо, он с его странным душевным состоянием все больше становился ей в тягость. «Все это блажь, блажь!» — с отчаянием прогонял теперь Леон навязчивые мысли о Марии и, однако, все исступленнее обдумывал планы немедленного бегства с острова, чтобы еще хоть раз увидеть ее.
Кто знает, возможно, Леон просто заболел детской болезнью первой влюбленности, этакой корью, которая рано или поздно должна была отступить. Возможно и так, потому что постепенно рядом с воображаемой Марией незаметно стала вырастать Гедда.
Однажды, когда Леон остался один на один с Геддой у костра в чуме Брата оленя, ему нестерпимо захотелось прикоснуться к ее руке. И он прикоснулся. Гедда отдернула руку. Минуту она разглядывала Леона почти враждебно. Но было в ее взгляде и что-то другое, будто она умоляла его о чем-то.
— Ты шаманка, — очень серьезно сказал Леон.
Гедда вскинула немигающие глаза на Леона, потом перевела взгляд на костер, потерянно усмехаясь:
— Скажи уж лучше: ведьма.
— Может, и ведьма. Но я понял... в тебе мое спасение.
Гедда вновь с изумлением посмотрела на Леона. Наконец спросила:
— Спасение, говоришь? — И тут же мрачно добавила: — А в тебе... моя беда.
— Беда? Впрочем, ты права. Ты лучше беги от меня, — угрюмо сказал Леон, невольно рисуя в воображении то заветное окно, за которым Мария плавно вскидывала руки, поправляя прическу.
— Я не хочу от тебя бежать. Вернее, не могу, — чистосердечно призналась Гедда, немало удивляя Леона. У чума послышались шаги.
— Наверно, мать вернулась и Брат оленя, — не без сожаления сказал он, не желая прерывать разговор с Геддой.
— Нет, это один человек, — возразила Гедда и насторожилась. — Я знаю, кто это.
— Кто?..
— Брат орла... Он уже много раз пытался взять меня.
— Как это взять?
И Гедда спокойно рассказала, нисколько не стесняясь, что здесь существует обычай, по которому жених перед свадьбой должен взять свою будущую жену силой, однако не проявляя при этом грубости, тем более озлобления. Только тогда он и может считаться мужчиной. Но и женщина лишь тогда женщина, если окажется, что не так просто взять ее силой.
— Брат орла считается моим женихом, но он не взял меня и не возьмет, — враждебно вслушиваясь в шаги за чумом, сказала Гедда. И вдруг улыбнулась. — А возьмешь ли ты меня... не знаю.
И Леон почувствовал, кроме смущения, еще что-то та кое, что перевернуло его душу. И стал для него на какое-то время благословенным этот остров.
Да, мудры были женщины-островитянки: они испытывали мужчину в его мужской ярости на доброту. И даже если ты его очень жалеешь, даже если тебе известно, что никуда от него не уйти, заставь. его помучиться, и ему, возможно, станет совестно за свое озлобление, и он попы тается покорить тебя лаской. А это как раз именно то, чего ты от него добивалась. Видимо, этим жила Гедда в бесконечно долгой борьбе с мужчиной, который снился ей, которому она не однажды покорялась мысленно, неотступно думая о нем.
Но это Леон понял много времени спустя. А сейчас он вместе с Геддой вслушивался в осторожные шаги Брата орла и думал о том, что, кажется, начинается новая драма...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
УРОКИ БРАТА ОРЛА

Какое-то время Брат орла как бы издали приглядывался к Леону, надеясь, что тот исчезнет так же неожиданно, как и появился. Но Леон не исчезал. Он часто бродил в одиночестве по снежной тундре, как некий дух тоски и печали, иногда пробивал во льду реки лунку, ловил рыбу или копошился в снегу, добывая кустарник для костра. Случалось, Брат орла видел его вдвоем с Братом оленя. Тот уводил его в стадо, учил владеть арканом или шел с ним по следам лисиц и песцов, показывал, как ставить капканы. Они, видимо, очень сдружились, потому что могли о чем-то рассуждать часами, и Леон после этого, кажется, оживал, принимался за дело. Постепенно Леон пристрастился мастерить нарты и, как ни странно, преуспел в этом непростом деле, чем вызывал истинное восхищение жителей стойбища. Скрепя сердце признавал успехи Леона и Брат орла, все больше и больше мрачнея от мысли, что тот здесь все-таки может прижиться. Прошло какое-то время, и Леон нашел еще одно серьезное занятие для себя: он стал учить детей грамоте, и не только детей, потянулись к нему и юноши, и пожилые пастухи, даже древний старик Брат совы грозился научиться понимать тайну немо говорящих вестей, так он определил для себя грамоту. Не ходил в чум Брата оленя на занятия только Брат орла. Иногда заглядывал в чум, насмешливо наблюдал, как потеют его приятели над тетрадками, которые они раскладывали на фанерках, положенных на колени. Презрительно усмехаясь, он иногда отпускал какую-нибудь шуточку и уходил.
Примечал Брат орла, что Гедда, похоже, избегает Леона, и это внушало ему слабую надежду. Однако надежда исчезала всякий раз, как только он перехватывал взгляд Гедды, устремленный на Леона. И зачем только даны ей были такие глаза? Как по солнцу на небе можно предсказать погоду, так по глазам Гедды можно было узнать, что у нее на душе. Брат орла до боли в зубах закусывал мундштук трубки и уходил, чтобы не видеть этого взгляда.
Все темнее становились тучи в душе Брата орла, все круче пробирал его мороз лютой ревности. Волей-неволей он стал враждебно смотреть в сторону Сестры горностая. Даже Брат оленя, которым он всегда восхищался, вызывал в нем чувство глухой вражды.
Как-то повстречался на пути в стадо Брат орла с Братом оленя, хотел молча пройти мимо, но тот его остановил.
Это была пора, когда по всему горизонту загоралось сплошное кольцо утренней зари, которая тут же переходила в зарю вечернюю. В самой нижней части кольца клубилась густо-фиолетовая мгла, чуть выше светился холодный темно-красный огонь, еще выше он переливался в огонь розовый, желтый, зеленый. Брат орла любил эти краски. Разглядывая их, он чувствовал себя в центре магического разноцветного круга, будто понимал себя чем-то похожим на Звезду постоянства, вокруг которой все сущее вращается: во всяком случае, Гедда должна была бы все время находиться с ним рядом. Он был самоуверенным, этот юноша, и полагал, что у него есть все основания знать себе цену.
Брат оленя, покуривая трубку, искоса разглядывал юношу, на лице которого были следы печали и ожесточения.
— Могу ли я надеяться, что наша дружба останется прежней? — осторожно спросил Брат оленя.
Юноша как-то горько и очень обиженно посмотрел на него, самолюбиво хмыкнул. Он боролся с собой, чтобы не сказать что-нибудь резкое, и все-таки спросил не без злости:
— Разве тебе мало дружбы Леона?
— Он сын Сестры горностая...
— Да, да, конечно, понимаю, — подавленно ответил Брат орла, находя в себе силы быть справедливым.
— Бывает, что двое мужчин вступают в борьбу за одну женщину, — стараясь, чтобы прозвучало не очень назидательно, сказал Брат оленя. — Можно, конечно, бороться за женщину, как борются два волка, можно рвать друг друга клыками. А можно и по-другому...
Брат орла тоскливо и обиженно посмотрел на собе седника и отвернулся. Брат оленя протянул юноше трубку, дожидаясь, когда тот это заметит. Брат орла не замечал.
— Это, кажется, первый случай в моей жизни, когда человек не принимает мою трубку, — сказал Брат оленя чуть-чуть удивленно.
Юноша быстро повернулся, но трубку принял не сразу.
Брат оленя ощипал опушку малахая от инея, проследил за полетом ворона в морозной стыни темно-синего неба, которое снизу, от горизонта, все еще подсвечивалось сплошным кольцом разноцветной зари, и спросил:
— Помнишь ли ты, как я тебе подарил аркан на празднике, когда тебе исполнилось три года?
— Кажется, помню...

— Было ли меньше трех тысяч оленей, которых ты с тех пор заарканил?
— Пожалуй, меньше не было.
— Так вот, представь себе, бегут и бегут два оленя... черный и белый. Какого из них ты заарканишь и приведешь на закланье к жертвенному костру?

— Смотря по какому поводу зажжен жертвенный костер, — не сразу нашелся юноша с ответом, пытаясь догадаться, к чему клонит Брат оленя.
— По поводу мести любимой девушке за то, что она отдает предпочтение другому...
Брат орла махнул рукой:
— А, пусть живут оба оленя.
— Но все-таки. Допустим, черный олень — это злость твоя, тоска, безнадежность. Белый, наоборот, великодушие и надежда.
Вытащив из-за пояса снеговыбивалку из оленьего рога, Брат орла ударил несколько раз с ожесточением но своей малице; выбивая из нее изморозь, сказал раздраженно:
— Я знаю, тебе хочется, чтобы я подвел к жертвенному костру черного оленя. Но я не хочу! А в белого не верю, не вижу его в себе...
— И все-таки он есть. — Брат оленя показал на запад. — Вон там, по преданиям, есть тайное место на небе, откуда выбегают только белые олени. Вернее, вон там. Нет, скорее всего вон там. Или вот здесь...
Брат оленя приложил руку к груди юноши как раз , против сердца.

— Отсюда должен выбежать на волю белый олень. Там, конечно, есть и черный, но ты его зааркань...
Брат оленя долго держал руку на груди юноши, близко заглядывая ему в глаза. И странное дело, тому не хотелось уходить от этого взгляда.
— Так слушай, слушай мои речения. Солнце укочевало от нас в запредельность на златорогих оленях и мучается памятью о земном мире. Потому даже там, в запредельности, не может оторваться от земли. И вот бежит, бежит, бежит его упряжка из тысячи златорогих оленей и все по кругу, по кругу, по кругу. Снег взвевается из-под копыт оленей, и в каждой снежинке свет от солнца. — Брат оленя показал на огни многоцветной зари, медленно поворачиваясь во все стороны. — Вот поэтому и светится заря перед нами из семи огней.
Брат орла слушал речения человека, идущего от солнца, и что-то детское появилось на его лице, было похоже, что он вот-вот готов улыбнуться.
— Значит, не прямо бегут олени? — Зачем-то бросив на снег рукавицы, он повернулся волчком. — А вот так, вокруг земли. Ну да, конечно, Гедда мне говорила, что земля наша круглая. Гедда еще говорила...
И вдруг осекся, поймав себя на том, что он уже дважды произнес имя любимой девушки. Брат оленя поднял рукавицы, подал юноше, продолжая свои речения:
— Солнца не видно, а все-таки оно существует. Солнце излучает свет непреходящей надежды на новый его восход после долгой ночи. Тебе только-только исполнилось двадцать, и ты еще много раз в своей жизни встретишь солнечный восход. А еще выскажу тебе самое главное мое прорицание. Ты заарканишь в своем сердце, черного оленя и выпустишь на волю белого. И сядет на нарту белого оленя именно та, которая предопределена тебе судьбой, и ты сядешь рядом с ней, чтобы управлять свадебной упряжкой. Не знаю, кто это будет, возможно, все-таки Гедда, а возможно, и другая...
— Это будет Гедда! — непреклонно сказал Брат орла. — Только Гедда!
— Возможно, и Гедда. Но ты не сумеешь усадить ее на нарту черного оленя. Ты лучше предстань с ясным лицом перед Геддой. Сумей удивить всех и особенно Гедду. Я хочу, чтобы ты знал истину: удивить по-хорошему ту, которую любишь, — это единственно, чем возможно добиться своего. Я сказал все...
Юноша кинул короткий взгляд на Брата оленя и отвернулся, чтобы не выдать своего страдания. Да, конечно, в том, что сказал Брат оленя, много смысла. Но вот попробуй одолеть себя, попробуй добраться в душе своей до светлого духа, имя которому великодушие. Возможно, дух этот в нем никогда и не жил, а взаймы его не возьмешь.
И все-таки он был благодарен Брату оленя: на душе после его слов стало легче. И когда тот пошагал в стадо, юноша долго смотрел ему в спину, не смея дать волю мысли, что этот человек просто беспокоится о сыне Сестры горностая. Нет, он, конечно, желает добра и ему, Брату орла. Он прав. На черном олене если и далеко уедешь, то скорей всего в обратную сторону от желаемой цели. Может случиться и того хуже; черный олень и вправду обернется росомахой...
На второй день Брат орла пришел к Леону на занятия, пытаясь показать, что он не испытывает никакой вражды к нему. На третий день явился уже с тетрадями и карандашом, попросив все это у Гедды. Девушка и вправду, как предсказывал Брат оленя, по-хорошему удивилась, кажется, даже обрадовалась, села с ним рядом, пыталась помочь. Но Брат орла приходил в отчаяние оттого, что не мог ничего понять из объяснений Леона: ведь он почти не слушал его, думая о Гедде. О, Брат орла был слишком наблюдательным, чтобы не заметить, какими глазами смотрит Гедда на Леона! Ненадолго удивил он Гедду.
А Леон все старается втолковать в головы приятелей Брата орла тайну грамоты, и каждый из них, наверное, все-таки больше делает вид, что в его объяснениях что-то понимает. Однако Брат орла ничего не понимает и не хочет понимать. Его занимает одна-единственная тайна, которая кроется в глазах Гедды.
Когда стойбище засыпало, он, если не был в стаде, следил, не вошла ли Гедда в чум к Леону. Нет, Брат орла не останавливал ее, не окликал, ему просто необходимо было убедиться, насколько он несчастный в своем позоре. Он смотрел на луну, мысленно метал в нее аркан, стаскивал ее с неба и раскалывал в ярости, только бы не светила она с такой равнодушной беспощадностью — ведь видно, видно все, даже то, насколько бесстрашны и безжалостны глаза Гедды. Ох и глаза! Ну пусть хотя бы на мгновение отвела их в сторону, когда в упор встречается с его взглядом. Так нет же, смотри так, будто и погибнуть готова.
У Леона в чуме Брата оленя был свой отдельный полог, и Гедда последнее время ночевала там почти каждую ночь. Она чувствовала, что Врат орла следит за ней, и потому наперекор своему желанию промчаться ветром от чума к чуму или стать невидимой, как тень от крыла ночной птицы, всякий раз шла замедленно, не позволяя себе оглянуться такой уж вот была гордой и независимой ее душа» Но путь в десять шагов казался Гедде бесконечным, Десять шагов, всего десять — Гедда это уже давно высчитала. Зато сердце ее делало столько ударов за это время, сколько хватило бы их, чтобы пересечь весь остров из конца в конец. Нет, Гедда не просто шла, она несла себя, и, возможно, только луна могла сравниться с ней в своем неспешном, однако неодолимом движении по небу.
Но едва Гедда пересекла черту, за которой мироздание с его властительницей-луной оставалось позади и начинался таинственный мир спящего чума, она словно перепрягала в себе запаленного оленя на свежего. О, какая теперь была гонка! И это, пожалуй, уже больше походило на полет, чем на бег, и олень сказочно превращался в лебедя. Какое-то время лебедь бился в груди ее, как в тесной клетке. Но Гедда знала, что непременно настанет тот миг, когда лебедь как бы вырвется на волю, потому что в груди ее вдруг обнаружится своя вселенная с бескрайней далью и непостижимой высью; улетит лебедь к самому солнцу и сгорит в нем, испытывая до безумия желанную муку при этом. И пусть, пусть сгорит лебедь, после чего он снова станет сердцем Гедды. На какое-то время сердце успокоится, переполненное чувством, которое еще совсем недавно казалось ей немыслимым. Да не так и давно она лишь гадала: что значит любовь? Она смотрела на звезды, спрашивала у них: так что же, что это такое? А они могли только намекнуть своим дальним мерцанием, дескать, это тайна, великая тайна, и мы желаем тебе разгадать эту тайну самой. Она смотрела на солнце и спрашивала: так что же это такое? И солнце смеялось, солнце слепило, солнце манило и внушало: о, для этого надо сгореть на миг, сгореть, чтобы снова родиться с новой душой, которой будет ведомо, что же это в конце концов такое. И это случилось. Да, да, она сумела сжечь себя и родиться вновь, родиться уже с той душою, которой наконец открылась эта удивительная тайна... Ну так в чем она виновата? Почему она должна опускать глаза перед встречей со взглядом Брата орла или любого другого человека?
А Леон? Что происходит с ним? Превращается ли его сердце в лебедя и достигает той высоты, чтобы родиться заново?.. Гедда прикладывала к груди Леона ладонь. Вот оно, сердце его. Нет, оно не только в его груди, оно всюду, оно гулом своим переполняло и Гедду, и всю вселенную. И это похоже на удары в какой-то волшебный бубен. И под удары этого бубна Гедде хочется закружиться, погружаясь в самозабвение, будто в солнечный огонь. И Леон входил в такое же самозабвенное исступление и шептал: «Шаманка, шаманка, да, ты шаманка». Гедде нравилось, что он так называет ее. И она отвечала: «Да, я шаманка, я дочь солнцепоклонников, потому я и довела до кипения и свою и твою кровь...»
Вот так все переменилось в жизни Леона. Его переполняло незнакомое ему чувство победителя, чувство мужского самодовольства. И это было для него тем более желанным, что он до сих пор мучился тяжкой мыслью о своей ущербности, особенно когда вынужден был сравнивать себя с таким несокрушимым и удачливым человеком, каким был Ялмар — его неуязвимый соперник. Леон выздоравливал, входил в пору зрелости и не замечал, как с чувством страшной своей ранимости терял в себе что-то очень человечное, грубел, терял внутренний слух на очень тонкие вещи. Возможно, что это было в нем временным, возможно, что его просто оглушил звон собственной бунтующей крови. Но это было.
А Брат орла страдал. Он не выносил взгляда Леона — взгляда победителя, хотя светилось в нем порой и смущение. А тут еще колдун начал подкрадываться к Брату орла с нехорошими намеками, подсказками. Однажды он явился в стадо, усадил Брата орла на свою нарту, в которую были впряжены две огромные черные собаки.
— Садись, прокатимся, — сказал он, освобождая рядом с собой место на нарте.
— Не увезут нас твои собаки.
— Это не собаки, это росомахи.
— Где ты их взял? — спросил Брат орла, не решаясь сесть на нарту. — Нигде не видел таких больших собак.
Брат луны потрепал по голове сначала одну, потом другую собаку, наконец сказал:
— Их родила росомаха, которая живет в моем чуме.
— Чучело, что ли? Как это чучело может родить? — спросил Брат орла, готовый расхохотаться.
Вытащив из чехла нож, колдун швырнул его в пролетающую стаю куропаток и сказал повелительно:
— Принеси нож и сосчитай, сколько до него шагов.
— Зачем? — недоуменно спросил Брат орла, вскинув заиндевелые брови.
— Так надо. Ну живее.
Конфузливо усмехаясь, Брат орла смерил шагами расстояние до ножа, достал его из снега и принес колдуну.
— Сколько оказалось шагов?
— Двадцать восемь.
Колдун долго молчал, сосредоточенно наблюдая за куропатками, разгребавшими снег там, где его изрыли олени, и вдруг сказал:
— Через двадцать восемь дней Гедда понесет от Леона...
Брат орла какое-то время смотрел на колдуна так, будто никак не мог вникнуть в смысл его слов, потом застонал и пошел прочь, не выбирая пути, глубоко увязая в снегу. Вышел на берег реки и вдруг увидел Леона. Тот сидел возле лунки, мерно дергая удочку. На льду лежало два хариуса. Брат орла приостановился шагах в двадцати от Леона, присел на корточки, закурил трубку. Леон с угрюмым равнодушием посмотрел на него и снова принялся дергать удочку. Брат орла выкурил трубку, подошел к Леону вплотную, спросил больше с тоской и болью, чем с ненавистью:
— Ты знаешь, что Гедда моя невеста?
Медленно подняв голову, Леон посмотрел на юношу с сонным равнодушием и ничего не ответил.
— Ты почему молчишь?
Леон встал, походил вокруг лунки, низко опустив голову, вдруг улыбнулся.
— Ну а Гедда... как она? Согласна стать твоей женой?
— Если не согласится... я тебя убью.
Вяло пожав плечами, Леон почистил прихваченную морозом лунку и только после этого сказал:
— Убей или уходи. Не мешай ловить рыбу. Хочешь, я тебя научу стрелять из пистолета?
— Что ж, научи.
— Приходи завтра утром сюда же...
Утром Леон явился в назначенное место. Брат орла его уже поджидал.
— Думал, не придешь, — не то одобряя приход Леона, не то удивляясь его появлению, сказал он.
Пистолетом Леон владел хорошо: еще с детства учили его и стрельбе, и приемам борьбы, особенно он преуспел в каратэ. Подняв осколок льда, который валялся у замерзшей лунки, Леон протянул его Брату орла.
— Подбрось как можно выше.
Парень многозначительно взвесил на ладони осколок льда с таким видом, словно предпочел бы швырнуть его в голову Леона, потом бросил вверх. Леон выстрелил — брызнули крошки льда.
— Ну а теперь стреляй ты. Попробуй сначала по неподвижной цели.
Брат орла осторожно принял пистолет, неумело взвел его, приметив, как это делал Леон. Наставив пистолет в упор на Леона, долго целился, наблюдая за его лицом, и вдруг сказал:
— Это маленькое ружьецо годно только для того, чтобы убивать человека. Медведя из него не убьешь, моржа не убьешь. Только человека... Я презираю твое ружьецо и плюю на него.
Взяв обратно пистолет, Леон поднес его к глазам так, будто увидел впервые, и сказал задумчиво:
— Это верно, годно только для того, чтобы убивать человека... — И на языке белых людей добавил: — Пожалуй, ты мне преподал... урок.
Брат орла поднялся на заснеженный берег реки, поросший мелким кустарником, и вдруг навстречу ему из-за каменистой береговой гряды вышли Брат скалы, Хвост лисы и еще два пастуха из четвертого стойбища.
— Обернись и посмотри на него, — сказал Брат скалы. — Это твой враг.
Брат орла невольно повернулся в сторону Леона.
— У тебя была невеста. Ты должен был взять ее и сделать женой. Но взял ее он! — Брат скалы ткнул в сторону Леона выхваченным из чехла ножом.
Брату орла вспомнилось, как он не однажды приникал ухом к покрышке чума Брата оленя там, где крепился полог Леона, и ему в такие минуты казалось, что он слышит его тяжелое дыхание и шепот Гедды. Как ненавидел тогда парень весь белый свет и прежде всего себя за то, что так унизился!
Воспоминание это заставило Брата орла спрыгнуть вниз, чтобы сразиться с Леоном. Но, выбравшись из сугроба, он замер.
— Что же ты медлишь? Разве у тебя нет ножа? — донесся сверху голос Брата скалы. — Вызывай его на поединок.
— Но у него нет ножа, — сказал Брат орла, удивляясь спокойствию Леона.
«Он или не понимает, о чем говорит Брат скалы, или ему все равно. А возможно, надеется на свое маленькое ружьецо, — размышлял Брат орла, разглядывая Леона угрюмо- сосредоточенным взглядом, — пусть, пусть убьет, только скорее бы все это кончилось...»
Хвост лисы швырнул вниз свой нож. Брат орла поднял нож, подошел к Леону.
— Возьми нож. Я вызываю тебя на поединок.
— Я не принимаю твой вызов. Можешь убить меня так, без поединка, — в каком-то странном оцепенении ответил Леон, словно решил больше не сопротивляться власти всесильной стужи.
— Я не убийца!
— Не знаю, чем тебе помочь.
— Я, я помогу! — закричал Брат скалы и тоже прыгнул вниз, глубоко увязая в сугробе. Ругаясь, он выбрался из снега, выхватил из чехла нож. Леон отогревал ладонью лицо, и в это мгновение он казался таким беспомощным, что Брат орла презрительно усмехнулся. Повернувшись к Брату скалы, он сказал:
— Оставь его в покое. Ты же видишь, у него от мороза скоро отвалится нос.
— Пожалел? Ну что ж, тогда я сам. Но людям мы скажем, что уложил его ты в поединке...
Брат орла зачерпнул горсть снега, поднес ко рту, не зная, что и сказать от негодования. И пришел к выводу, что ему остается только одно — защищать Леона.
— Беги! — крикнул он ему, а сам встал перед Братом скалы и сказал: — Ты вспомни... на острове живет Волшебный олень. А это значит — все мерзкое должно уйти с нашего острова.
— Добавь еще... и весь срединный мир! — насмешливо подсказал Брат скалы и грубо оттолкнул парня.
И только теперь Леон понял, что дальше безучастным оставаться нельзя. И когда квадратный человек с тяжелым скуластым лицом сшиб с ног Брата орла, он сбросил рукавицы, уже точно зная, что ему делать.
Брат скалы шел на Леона с ножом, самоуверенный, неотвратимый в своем вполне определенном умысле. Те трое, которые пришли с ним, удерживали Брата орла. Он отчаянно вырывался из их рук. Где-то вдали гулко прокатился гром от треснувшего на лютом морозе льда. Порывом ветра взметнуло мерцающую зелеными искрами колючую изморозь, отчего все исказилось вокруг. Квадратный человек вырастал до неправдоподобных размеров, и Леону невольно подумалось: неужели это от страха? Нет, это от осознания, насколько огромно в мире зло... «Я тебе не зомби!» — пронеслось в голове Леона, и он понял, в каком обличье на миг предстал перед ним этот квадратный человек.
И вдруг вскрикнул не Леон, нет, вскрикнул Брат скалы и рухнул на лед, выронив нож. Это было невероятно. Это случилось в одно мгновение, было трудно понять, что произошло. Но непостижимое все-таки случилось. Брат скалы лежал на льду и не шевелился, судя по всему, он был без сознания. Три его спутника схватились за ножи, но тронуться с места не решались.
Неожиданно появились олени: пастухи перегоняли стадо. Бежали, бежали олени. Вот и пастухи показались, среди них Брат оленя и Брат медведя. Склонились пастухи над квадратным человеком, на Леона с изумлением смотрят. Леон подул на руки, надел рукавицы и, показав на Брата орла, сказал:
— Он вам все объяснит. Хочу только, чтобы вы знали... Брат орла хотел меня спасти! — И уже только для себя добавил: — И это еще один его урок, урок для меня... А этот минут через десять очнется.
Брат медведя громко хохотнул и тут же умолк, увидев, как Брат орла вытер окровавленный рот, подошел к поверженному, склонился над ним, потом вскинул глаза на Брата оленя:
— Вот, вот что случилось! Он забыл, что на острове живет Волшебный олень! Брат скалы хотел, чтобы я стал убийцей...
А олени бежали и бежали, вздымая снежную замять. А Леон жадно искал глазами Белого олененка, о котором так много было ему рассказано.

И поднялся на миг Леон над собою

Мчались олени. Вместе со стадом двигалось мглистое облако. Леон вспоминал, как неделю назад заблудился в тумане — это было в оттепель. Вышло так, что Леон оказался у самого края крутого обрыва. Сделай он еще шаг — и полетел бы вниз. «Вот я и пришел на самый край света, — подумал Леон. — Дальше уже не земля, дальше космос».
Казалось, если ступить с обрыва, то обретешь невесомость, и понесет тебя в иные миры, и ты будешь способен видеть землю из космической дали. Леон закрыл глаза, и воображение рисовало земной шар, объятый пламенем. Доносились звуки взрывов, истошный вой сирен, человеческие крики, рев зверей и птичий грай. Полыхает земной шар жарким пламенем, и только Северный полюс пока сверкает снежной белизной, но и туда достают багровые отсветы. Стоит на льдине колдун и безумно хохочет. А Ялмар тянется и тянется к запалу обожженными руками, чтобы вырвать его. Если не дотянется, раздастся взрыв, и шар земной расколется на множество осколков, и что-то сместится в самой вселенной. И растечется кровавым пятном солнце, постепенно угасая.
Открыв глаза, Леон протер их кулаками, мысленно занес ногу над пропастью и отпрянул назад, боясь, что поскользнется на заиндевелых камнях и тогда конец... Отбежав на десяток шагов от обрыва, он. перевел дыхание, подумав: «Не сошел ли я с ума?..» А долина, которая простиралась за террасой, манила тайной клубящейся мглы, будто вели там свои коварные игры злые духи, завораживая душу его, усыпляя в сознании что-то такое, что должно обязательно бодрствовать, иначе, пожалуй, погибнешь. Пугливо оглядываясь, Леон быстро ушел от обрыва, стараясь как можно точнее определить, в какой же стороне стойбище. Кажется, там. Нет, пожалуй, левее. Леон сделал несколько нерешительных шагов, напряженно оглядываясь. И не увидел нигде никакого ориентира, всюду клубилась таинственная, непробиваемая взглядом мгла. «Что за чертовщина, — стараясь успокоиться, сказал себе Леон. — Где здесь север, где юг, где, в конце концов, стойбище?..» В душе поднимался страх... И вдруг вдалеке едва-едва послышался звон колокольчика. Леон, чувствуя, как колотится сердце, напряг слух. Звон колокольчика нарастал. Леон закричал:
—Кто там?! Помоги-и-ите!..
— Подожди-и-и! Стой на месте и не двигайся. Я хочу тебя спасти-и-и...
Это был голос Чистой водицы.
«Господи, она хочет меня спасти! — мысленно воскликнул Леон. — Спасти, спасти...»
Чистая водица подъехала к Леону на старом смирном олене, на котором катались все дети стойбища. Рядом с этим добрым оленем бежал Белый олененок. Чистая водица соскочила с нарты.
— Я тебя видела еще далеко-далеко...
— Как ты могла видеть, если такая мгла?
— Значит, все-таки видела. В такую мглу надо смотреть вот так, поверху, потому что с предметами, с оленями, с людьми происходит что-то непонятное... Они увеличиваются, так мне кажется, не знаю, как другим.
Присев на корточки, Леон засмеялся, заглядывая в необыкновенно серьезные глаза девочки, шутливо сказал:
— Это одна из твоих причуд.
— Почему причуд? Я видела тебя вот такого огромного. Голова вон там, где птицы летают. А в глазах слезы...
— Почему слезы?
— Потому что ты человечество. Ты заблудился... Скоро будет пурга. Надо спешить в стойбище. После такой тишины и тепла подует очень сильный ветер.
И врезалась в память Леону та особенная встреча с удивительной девочкой, встреча, которую он полушутливо-полусерьезно называл для себя спасением. «В такую мглу надо смотреть вот так, поверху», — звучали в памяти Леона слова Чистой водицы. И теперь уж Леон смотрел «поверху», и ему то здесь, то там виделось лицо Чистой водицы. Девочка улыбалась, манила к себе Леона жестами, предостережительно вскидывала палец. Звенел колокольчик. Леон если и не видел среди пробегавших мимо него оленей Белого олененка, то представлял его так же зримо, как и Чистую водицу. И подступало к сердцу Леона что-то такое, отчего хотелось клятвенно заверить: «Я не принесу вам зла! Я знаю, что зло можно совершить даже тогда, когда этого и не желаешь. Я буду крепко помнить об этом».
Вглядывался Леон в воображаемое личико Чистой водицы, а сам думал о Брате орла. И поднялся на миг Леон — всего лишь на единственный миг — над собою и мысленно закричал: «Нет, нет! Я не имею права так тяжко обижать этого человека! Но ведь я уже обидел его! Чем теперь искуплю свою вину?.. Где же ты, Чистая водица? Слышишь ли меня?» И снова то здесь, то там над клубящейся мглою мелькало личико Чистой водицы. А олени бежали и бежали, тяжко дыша. И вырывались из их широко раскрытых ртов густые клубы пара.
Вдруг Леон увидел Белого олененка. Нет, пожалуй, не увидел, скорее всего и это игра разыгравшегося воображения. Наверное, уж слишком была напряжена его душа. Леон протер глаза, освобождая ресницы от инея, но странное видение не исчезало: прямо на него шел Белый олененок, как человек, на задних ногах... И мелькало над мглою личико Чистой водицы. Девочка то смеялась, указывая на Белого олененка, то прикладывала палец ко рту, как бы умоляя не спугнуть ее друга. Странное видение. Странное состояние. И звучит, звучит сама вечность туго натянутой струной, проходящей через остров. И плывет остров в музыке вечности. А олени бегут и бегут. И снова хочется Леону уверить себя в том, что он никому не желает зла...

читать дальше